Шлюха поневоле

POV Юнги       Я неторопливо подошёл к кафедре и внимательно, сканирующим взглядом обвёл притихший класс. Тот, кто мне был нужен в первую очередь, удобненько укрылся от лишних глаз за самой задней партой последнего ряда. Черные как смоль, расширившиеся от шока глаза Чимина не моргая, испуганно смотрели прямо на меня.       — Как вы уже все прекрасно поняли из слов директора, с сегодняшнего дня я ваш новый временный учитель Права, — я положил ладони на трибуну, чеканя каждое слово. — И так как я проведу здесь всего две недели, то обещать с ходу запомнить все ваши имена и фамилии я физически не могу. И всё же. Прошу каждого из вас сейчас по очереди встать и кратко представиться. Называете имя, точный возраст и те предметы, которые сдаёте на выпускных экзаменах в обязательном порядке.       — А возраст вы у нас спрашиваете, чтобы ненароком не сесть за совращение малолетних? — внезапно раздался наглый, развязный голос с задней парты.       Я не спеша перевёл тяжёлый взгляд на лысого паренька. Судя по ухмылке, его изрядно забавляла вся эта внезапная ситуация с заменой учителя. Ну что ж… Хорошо. Смеётся тот, кто смеётся последним, пацан.       — Или конкретно Пак у нас — особое исключение из правил? — добавил он, кивнув в сторону замершего Чимина.       — О, молодой человек. Я погляжу, вас с утра пораньше как-то чересчур сильно интересует чужая интимная и личная жизнь, — ядовито протянул я. По притихшему классу мгновенно прошлась волна несмелых смешков. Я состроил свою фирменную гримасу довольного, сытого кота: опасно сощурил глаза и продемонстрировал замершей аудитории едва заметную полуулыбку. — Но только будьте заранее готовы к тому, что, суя свой любопытный нос не в свои дела, вы в конечном итоге рискуете остаться вообще без него. Я так понимаю, вы у нас местный дипломированный «клоун» класса? Ну тогда наше официальное знакомство мы начнём именно с вашей персоны. Прошу вас, встаньте.       Абсолютно все ученики в ту же секунду обернулись на Хвана. Тот, демонстративно не спеша, вальяжно поднялся со стула и с вызовом начал свой короткий мини-монолог:       — Звать — Хван Ханкон. Возраст — восемнадцать лет. Несовершеннолетний, прошу администрацию отдельно заметить, — хулиган криво осклабился.       Я от этого дешёвого спектакля улыбнулся ещё более блаженно и ласково. Ну давай, шути, шути, пацан, пока твоя дутая гордость ещё позволяют тебе дышать ровно.— Главные предметы на сдачу? Корейский язык, профильная математика и право.       — О как? Право? Надо же, какое поразительное и неожиданное совпадение… — я лениво взял со стола классный журнал и открыл последний заполненный Тэхёном лист. Быстро нашёл строчку с фамилией Хвана и мысленно присвистнул. С такими «выдающимися» текущими оценками этот гений на финальном экзамене и двойки-то честно не получит. — Что же, Хван Ханкон… всё ещё несовершеннолетний. Прошу вас, пройдите к доске. Будем прямо сейчас детально проверять твое реальное знание человеческих прав.       — Вы сейчас это серьёзно, что ль? — парень растерянно моргнул, явно не ожидая такого быстрого наезда в лоб. — Более чем серьёзно. Давай, не дрейфь, — я заговорщически поманил его жестом, приглашая к доске. — Я не кусаюсь. По крайней мере, на первом уроке.       Задира медленно, пытаясь сохранить лицо перед одноклассниками, вышел в узкий проход между рядами и так же нарочито неторопливо зашагал к преподавательскому столу. Всем своим напыщенным видом Хван отчаянно пытался транслировать классу: «Я крутой, я нихера не боюсь, спрашивайте что хотите!».И я спрошу. Ой, как я тебя сейчас спрошу.       — Свой первый урок я хочу начать с разбора одной главной, повсеместной проблемы. Причём не только школьной, но и общественной в целом. А именно — со слухов, — начал я, неторопливо прохаживаясь перед преподавательским столом и обращаясь к притихшей аудитории. Вернув лицу предельную серьёзность, я ещё раз медленно просканировал взглядом класс, на секунду поймав совершенно непонимающий, потрясённый взгляд Чимина. — Сплетни есть везде. В любом социуме. В любом окружении, коллективе или компании. Но давайте прямо сейчас примем во внимание тот непреложный факт, что слухи никогда не берутся из чистого воздуха. Как думаешь, Ханкон, почему чужим слухам и домыслам категорически нельзя верить?       — Почему же это сразу нельзя? — Хван криво ухмыльнулся, явно входя в раж. Парень был упрямо настроен во что бы то ни стало выйти из этого словесного поединка победителем перед своими одноклассниками. — Сами же только что сказали — они не из воздуха берутся. Значит, под ними всегда есть почва.       — Да, ты абсолютно прав. Как я уже упомянул, дыма без огня не бывает. Вот только берутся они вовсе не из фактов, а из самых низменных, корыстных человеческих побуждений, — ровно парировал я, срезая его спесь. — Слепая злость и чёрная зависть — вот две главные первопричины любых сплетен. Мощный эмоциональный всплеск обиженных людей. Вот взять, например, тебя, — я внезапно развернулся и указал пальцем на единственную крашеную блондинку в классе. Девушка от неожиданности вздрогнула. — Я более чем уверен, что в этих стенах о тебе тоже ходит немало грязных слухов.       — Как вы… откуда?.. — растерянно захлопала она ресницами.       — Твои волосы, — я мягко улыбнулся. — По официальному школьному уставу ученикам строго запрещено краситься в яркие неформальные цвета, поэтому абсолютное большинство старшеклассниц ходят исключительно с натуральным оттенком. Большинство, но только не ты. Из этого факта у любого стороннего наблюдателя обычно вытекают всего две версии. Первая — с помощью вызывающего внешнего вида ты просто отчаянно пытаешься привлечь к себе дефицитное внимание окружающих. И вторая — твои родители искренне любят тебя, поддерживают в творческом развитии и всячески помогают тебе найти своё истинное «я», не боясь осуждения администрации.       При озвучивании второй версии глаза испуганной девушки мгновенно заблестели от подступивших слёз.       — И я искренне рад, — тепло добавил я, — подметить, что в твоём случае верна именно вторая версия.       — Учитель Мин… Как вы это поняли? — прошептала она, шмыгнув носом.       — Глаза — это зеркало души, скрывать в них что-то бесполезно. Они моментально отображают всё то, что так тщательно спрятано внутри нас. Твои, например, мгновенно загорелись гордостью при одном лишь упоминании родителей. Так вот, молодые люди, к чему я клоню? Все те слухи, которые наверняка распространяют за твоей спиной завистницы про твой цвет волос — это всего лишь их собственная глухая зависть. Зависть тех, чьи предки за шаг влево или шаг вправо устроят дома грандиозный скандал. Жалкая зависть тех, кто трусливо боится пойти против устоявшейся серой системы. Но если обычная зависть способна задеть лишь хрупкое моральное состояние человека, то вот чужая направленная злость может навредить уже физически. И карается по закону.       Я медленно повернулся всем корпусом и в упор, леденящим взглядом будущего прокурора посмотрел на замершего у доски Ханкона.       — И я более чем уверен, Хван, что ты на собственной шкуре слишком хорошо знаешь, к каким именно страшным последствиям порой приводят подобные грязные сплетни. А в особенности — беспочвенные слухи про якобы нетрадиционную сексуальную ориентацию.       При этих моих словах Ханкон мгновенно побледнел, а его напыщенная маска «крутого парня» пошла глубокими трещинами. Спасибо Ким Тэхёну за очень интересную и своевременную информацию из личных архивов классного руководителя. Если верить официальным документам о переводе, Хван оказался в этой школе вовсе не из-за переезда родителей, а из-за жесточайшего буллинга со стороны прежних сверстников.       — Многие напуганные подростки, — я сделал шаг вперёд, буквально нависая над сжавшимся парнем, — в конечном итоге попадают в реанимацию после зверских избиений «толерантными» одноклассниками. Кто-то, не выдержав психологического прессинга, и вовсе совершает непоправимый суицид. А кто-то… просто трусливо переводится в другое учебное заведение и там, чтобы защитить свою шкуру, сам со временем становится точно таким же ублюдочным чудовищем, которое ещё вчера ненавидел больше всего на свете. Я ведь прав, Хван Ханкон?       Я говорил всё это, неотрывно и жёстко глядя прямо в чёрные, как смоль, глаза Хвана. И я отчётливо видел, его самоуверенность буквально тушуется, сжимается и ломается на глазах под давящим натиском моего леденящего взгляда. Попал точно в цель.       — Так откуда на самом деле берутся любые слухи, рождённые слепой человеческой злостью? Из страха, молодые люди! — я снова повернулся к замершей аудитории. — Страх быть раскрытым перед другими. Страх оказаться отвергнутым обществом. Самый обычный, стандартный человеческий страх, который люди маскируют под агрессию.       — И к чему конкретно вы вообще сейчас клоните, учитель Мин? — Ханкон больше не выглядел так бодро и вальяжно, как пару минут назад. В его тихом голосе теперь отчётливо слышались панические нотки нарастающего беспокойства.       — А к тому, Хван, что этот трусливый страх в определённый момент готов бесцеремонно влезть абсолютно куда угодно. Даже в священную личную жизнь постороннего человека. Но при этом каждый гражданин нашей страны имеет фундаментальное, нерушимое право на неприкосновенность своего частного пространства. А что такое вообще «частная жизнь», ведь эта формулировка всем вам наверняка хорошо известна с прошлых уроков?       По притихшему классу пронеслось робкое, неуверенное «Да».       — Под этим базовым юридическим понятием понимается законное право абсолютно любого человека вести именно такой образ жизни, который нравится лично ему самому. Который полностью подходит ему по его мировоззрению, внутренним убеждениям и нравственным ценностям, если это не вредит окружающим. Так какая именно статья из уголовного кодекса грозит нарушителю за незаконное вторжение в чужую личную жизнь? Прошу ответить мне на этот вопрос, Хван Ханкон.       Парень молчал. Долго, оглушительно молчал, уставившись мертвенным взглядом в ламинат под своими ботинками и судорожно сжимая кулаки. Вся его былая спесь испарилась без следа.       — Кто из присутствующих в классе может грамотно ответить мне на этот вопрос с юридической точки зрения? — я перевёл взгляд на притихшую аудиторию. М-да… Настоящий лес рук, прямо яблоку негде упасть. А, нет, одну несмелую ладошку я на заднем ряду всё-таки вижу. Маленькая такая, аккуратная. Моя самая любимая. Чимин с предельно серьёзным лицом тянул руку, готовый спасать положение. — Пожалуйста, Чимин, слушаю тебя.       — Всё напрямую зависит от характера и тяжести совершённого правонарушения, — Чимин поднялся с места и очень чётко, обдуманно начал свой ответ, ни разу не запинаясь. — Согласно уголовному законодательству, первый аспект — это строгий запрет на незаконный сбор, а затем и последующее умышленное распространение любых сведений о частной жизни гражданина, составляющих его личную или семейную тайну, без его официального согласия. Сюда же относится и публичная демонстрация этих данных.       — И какое за это предусмотрено наказание? — нажал я, скрестив руки на груди.       — Крупный денежный штраф в размере до двухсот миллионов вон, принудительные общественно полезные работы сроком до трёхсот шестидесяти часов, либо всё это сразу, на усмотрение судьи.       — Отлично, — я одобрительно кивнул. — А если правонарушитель умышленно и незаконно вторгается в частную жизнь именно несовершеннолетнего лица? При этом своими действиями причиняет подростку глубокие нравственные страдания или, к примеру, публично тиражирует его личные конфиденциальные данные в стенах учебного заведения? Тогда на какой срок ему грозит загреметь?       — В таком случае виновному грозит уголовный штраф в размере от ста пятидесяти до трёхсот пятидесяти миллионов вон, принудительные работы на срок до пяти лет, либо официальный арест на срок до полугода, — без тени сомнения отчеканил блондин.       — Молодеу, Чимин, абсолютно верно. Присаживайся, — внутри меня в ту же секунду разгорелся настоящий, буйный пожар всепоглощающей гордости за своего мальчика. Вот теперь я окончательно понял, что абсолютно не зря заставлял его по вечерам на кухне до посинения зубрить все эти скучные юридические параграфы. Каждая потраченная минута стоила этого триумфа. — И это, молодые люди, я вам сейчас назвал лишь крошечную горсть из обширного свода законов о правах человека. Те из вас, кто всерьёз собирается в конце года сдавать Право в качестве профильного экзамена, просто железно обязаны знать наизусть как минимум сотню подобных базовых статей.       — Вы ведь… вы ведь всё это сейчас говорите нам далеко не просто так, я прав, учитель Мин? — Ханкон впервые за долгое время наконец-то подал свой голос.       Его интонации теперь звучали поразительно тихо, глухо и совершенно неуверенно. От былой наглости «клоуна класса» не осталось и следа.       — Это… это сейчас был прямой намёк лично для меня?       — Да, Хван Ханкон, это был более чем прямой и прозрачный намёк, — я лениво опустил взгляд в журнал, делая там какую-то пометку ручкой. — Жирный намёк на то, что абсолютно всё, тобою здесь ранее начатое, должно навсегда остаться в этих стенах и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не вспоминаться вслух. А ещё — это дружеский совет о том, что тебе, пожалуй, прямо с сегодняшнего дня стоит кардинально поменять свой главный экзаменационный предмет на что-нибудь попроще. Свободен, садись на место. POV Чимин       Я впервые в жизни до безумия захотел осознанно нарушить главное школьное правило. То самое строгое правило, согласно которому ученикам категорически запрещено иметь любые тесные, неформальные отношения со своими преподавателями. Хотя, если быть до конца честным, я его благополучно нарушил в ту самую секунду, как только Юнги вообще переступил порог этого кабинета в качестве учителя. Учитель Мин… Чёрт! Это звучит так… так пугающе возбуждающе. А ещё этот его безупречный классический костюм… Юнги в этой строгой тройке всем своим властным видом словно кричал мне через весь класс: «Хей, детка! Сегодня ты под моим руководством нарушишь далеко не один строгий запрет!».Я весь урок физически не мог спокойно усидеть на одном месте. Меня буквально разрывало пополам. Два кардинально противоположных желания яростно боролись внутри моей головы. Первое — активно тянуть руку и чётко отвечать на абсолютно каждый каверзный вопрос, задаваемый Юнги, как бы без слов хвастаясь перед ним: «Смотри, Хён, я знаю! Я вызубрил и знаю абсолютно всё! Правда ведь я молодец?». И второе — сидеть тише воды ниже травы и просто безотрывно смотреть на него. Ловить и жадно впитывать каждое мимолётное движение этого мужчины. Наблюдать за тем, как он уверенно стоит у кафедры, как чётко пишет тезисы мелом, как иронично ухмыляется. Запоминать до микронов каждую деталь его образа. То, как при редкой искренней улыбке в уголках его лисьих глаз собираются едва заметные милые морщинки. Как его красивые руки с тонкими пальцами мелодично выписывают юридические термины на доске. И как его тяжёлый, давящий взгляд раз за разом лениво проходит по кабинету, неизменно задерживаясь именно на мне. Всего на пару коротких секунд. Но зато эти наши общие две секунды всегда длятся на порядок дольше, чем его дежурные взгляды на остальных учеников. Это исключительно наши законные пару секунд. Наше личное, интимное время, когда никто из нас принципиально не отводит глаз первым. То единственное, что в этих казённых стенах всё ещё можно было назвать глубоко личным.       К моему огромному сожалению, затянувшийся учебный час внезапно оборвал противный, резкий звон школьного колокольчика, оповещающий о конце урока. В кабинете тут же началось привычное хаотичное шевеление — одноклассники принялись шумно собирать свои учебники и тетради в рюкзаки.       — Что ж, молодые люди. На этом наш сегодняшний вводный урок можно официально считать законченным. Все свободны, — ровно произнёс Юнги, расслабленно опираясь бедром о край учительского стола и скрестив руки на груди.       — Учитель! — к его кафедре первой резво подбежала Сурин — та самая крашеная блондинка, которую Хён пару минут назад так красиво и благородно защитил перед хулиганами, открыв всему классу истинную природу глупых слухов. — Учитель Мин! А можно задать вам один вопрос?       — Это как-то связано с сегодняшней темой урока? — я на автомате весь обратился в слух и буквально навострил уши со своей задней парты. Внутри шевельнулся первый робкий укол собственнической ревности.       — Ну… Не совсем… Я… Точнее, мы! — девушка смущённо замялась и робко оглянулась на целую кучку своих подружек, которые плотной стайкой замерли у самых дверей класса и с нескрываемым, жадным интересом бесстыдно рассматривали статную фигуру брюнета. — Мы просто все вместе очень хотели у вас спросить… Насчёт вашей личной жизни!       Я, который уже на автомате вовсю собирал свои учебники в рюкзак, резко замер и обернулся обратно к кафедре. Что ещё задиристого она там удумала разузнать? Я принялся лихорадочно переводить ревнивый взгляд с Юнги на Сурин и обратно. Старшего вся эта нелепая девчачья ситуация явно забавляла: на его безупречном лице мгновенно заиграла фирменная лисья ухмылка, а тёмный взгляд с хитрым прищуром намертво скрестился на мне.       Я быстро закинул последние вещи в сумку и, демонстративно опёршись поясницей о край своей парты, сердито сложил руки крестом на груди. Направив на Хёна самый требовательный и красноречивый взор, я всем своим видом буквально прокричал ему через кабинет: «Ну и чего мы стоим и молчим, учитель Мин? Выкручивайся давай из этого цветника!».       — Если ты так хочешь узнать, есть ли у меня девушка, то нет. Девушки у меня нет, — ровно ответил Юнги, не сводя с меня глаз.       Сурин после этих слов сразу же победно засияла, а плотная кучка девчушек у дверей восторженно завизжала на весь коридор. Но я-то слишком хорошо знал Юнги, а потому спокойно ждал неизбежного продолжения. И Юнги не подвёл:       — Но в моей жизни уже есть один конкретный человек, которого я безумно люблю, — чеканя каждое слово, добавил он, заставляя Сурин моментально побледнеть. — И мне, безусловно, крайне льстит ваше столь бурное девичье внимание к моей скромной персоне. Но впредь я убедительно прошу вас обходиться без подобных прозрачных намёков и демонстрации личной заинтересованности. Мне это, как преподавателю, банально некомфортно.       — Д-да, конечно… Извините нас, пожалуйста… — Сурин резко погрустнела, растеряв весь свой утренний запал.       — Всё в порядке, — Юнги мягко смягчил тон. — Ты в любом случае молодец, что не спросила обо всём у меня лично и напрямую.       —Спасибо вам. И… до свидания, учитель Мин!       — До свидания.       Я всегда искренне и до глубины души удивлялся тому, как Юнги умудряется виртуозно и профессионально выпутываться из любых неловких разговоров, при этом ни разу не обижая и не унижая своего собеседника. Вот и прямо сейчас — Сурин вышла из класса, выглядя, вопреки отказу, вполне себе воодушевлённой и счастливой. Настоящий дипломат.       — Эй, Пак, — со стороны прохода ко мне неожиданно подошёл притихший Ханкон, вынуждая меня нехотя обернуться к нему корпусом. Ну что ещё этому придурку от меня надо? Очередную гадость решил выплюнуть? — Скажи… это всё правда?       — Что именно? — я устало посмотрел прямо в притихшие глаза Хвана.       — Ну… все эти статьи из кодекса. Законы про личную тайну. И… и эти бешеные миллионные штрафы с реальным сроком.       — Хван, — я горько усмехнулся, закидывая рюкзак на одно плечо. — Если бы ты на уроках права хоть изредка удосуживался внимательно слушать учителей, а не страдал целыми днями откровенной хернёй и не строил из себя крутого, то ты бы давным-давно всё это знал сам.       — Тогда… тогда почему ты раньше молчал? — Ханкон растерянно нахмурился, в его интонациях впервые не было ни капли агрессии. — Почему ты никогда не пытался защищаться?       — Почему я не защищался? — я грустно повторил его вопрос и на секунду прикрыл глаза. Ханкон послушно кивнул. — Очень хотел, поверь. Чисто физически хотел врезать. Но потом в моей жизни произошло то, о чём тебе лучше никогда не знать. И я… я просто сломался как вещь. Окончательно выгорел — и морально, и эмоционально. Это на самом деле жутко и страшно, Ханкон, когда в твои неполные семнадцать лет на твои хрупкие плечи одновременно сваливается столько неподъёмного грязного дерьма. Когда все твои детские мечты рушатся в один миг. Отношения с единственными родными людьми летят к чертям… И вся твоя жизнь просто в один момент идёт по глубокой пизде.       Я резко осёкся, прикусив язык. Зачем? Господи, ну зачем я вообще сейчас стою и изливаю душу перед ним?! От внезапного осознания своей откровенности я невольно дёрнулся назад, собираясь уйти. Но Ханкон неожиданно сделал шаг вперёд, осторожно и робко положил свою крупную ладонь на моё плечо и посмотрел на меня сверху вниз абсолютно виноватым, полным горького сожаления взглядом.       — Прости… — едва слышно выдавил он.       — Что? — я растерянно моргнул, решив, что мне послышалось.       — Прости, говорю! — в каком-то отчаянном порыве выкрикнул парень на весь пустеющий класс и, резко развернувшись, почти бегом припустил прямиком к выходу из кабинета.       — Хван Ханкон! Насчёт немедленного изменения твоего главного экзаменационного предмета я сегодня у доски ни разу не шутил! На досуге крепко подумай над этим! — громко крикнул Юнги вслед улетающему в коридор хулигану, закрывая классный журнал.

…

      Финальные уроки наконец-то подошли к концу. Я уже вовсю собрался идти в сторону учительской, чтобы разыскать там Юнги, как вдруг входная дверь в пустой класс резко захлопнулась с обратной стороны, а на пороге уверенной фигурой вырос тот самый человек, за кем я, собственно, и планировал идти.       — Хён? Ты чего? — я удивлённо посмотрел на него. В кабинете уже давным-давно никого не осталось из учеников. — За тобой пришёл. Поехали домой? — Юнги усталым движением пальцев ослабил тугой узел галстука и неторопливо подошёл ко мне вплотную.       Его сильные руки привычно обвились вокруг моей талии, властно притягивая в надёжные объятия.       — Признаться честно, я и подумать не мог, что быть школьным учителем — это настолько изматывающий и тяжёлый труд.       — Ну, не знаю… Тебе чертовски идёт быть строгим преподавателем, — я с улыбкой закинул руки на его плечи и принялся пальцами аккуратно перебирать его лакированные, безупречно уложенные тёмные волосы. — Сильно устал?       — Очень, — тихо прошептал Мин мне прямо в ухо, обжигая кожу горячим дыханием. От вибрации его низкого голоса по моей спине мгновенно пробежала россыпь контролируемых мурашек. — А ещё больше я, Чимин, устал от того невыносимого факта, что ты на протяжении всего дня находишься так непозволительно близко, но я не имеюмогу к тебе даже прикоснуться. Особенно после того, как ты весь первый урок буквально пожирал меня своими хитрыми глазами с задней парты.       Я не сдержался и негромко засмеялся. Все-таки заметил, лис хитрый.       — Ну, я совершенно не виноват в том, что в этом костюме ты выглядишь просто адски, крышесносно горячо.       — Прямо-таки адски? — я кожей почувствовал, как Юнги довольно улыбнулся, утыкаясь носом в мою шею.       — Прямо как самый настоящий король ада… — прошептал я, попутно аккуратно усаживаясь ягодицами на край деревянной парты.       — Ты сейчас это специально делаешь, Чимин? — он опасно сузил глаза.       — Что именно?       — Ты прекрасно сам знаешь — что, — Юнги нехотя отстранился от моей шеи и шутливо чмокнул меня в кончик носа. — Мы же с тобой уже подробно об этом говорили, и не раз.       — Да-да, помню, — я картинно закатил глаза к потолку. Иногда этот его внутренний правильный юрист меня просто откровенно бесит. — Пока не стукнет девятнадцать лет — ни-ни, табу. Но Юнги… неужели тебе самому не хочется?       Я по-хозяйски обхватил его бёдра своими ногами, притягивая его статную фигуру ещё ближе к себе. Зайди прямо сейчас кто-нибудь случайно в пустой класс — застал бы крайне интересную, донельзя двусмысленную картину.       — Хочу, — Юнги наконец медленно отпустил мою талию. Он нежно провёл тыльной стороной ладони по моей пылающей щеке, после чего бережно заправил отросшую светлую прядь волос мне за ухо. — Ты себе даже близко не представляешь, насколько сильно я этого хочу. Ты для меня — один сплошной круглосуточный возбудитель. Мне достаточно всего одного твоего взгляда из-под чёлки, чтобы всё — прощай, моё хвалёное здравое мышление.       — Но до девятнадцати лет — ни-ни, — я грустно и иронично улыбнулся, цитируя его же слова.       — Знаешь что! — Юнги резко, с улыбкой отстранился от парты, ловко подхватывая мой рюкзак с пола. — Полгода — это на самом деле не так уж и долго, можно и потерпеть.       — Полгода? — я удивлённо приподнял бровь.       — Ладно-ладно… — Юнги блаженно улыбнулся во все тридцать два зуба и вальяжно пошагал в сторону выхода из класса, забавно растягивая слова:       — Ещё ровно четыре месяца… и-и-и двадцать три-и-и ДНЯ-Я-Я!