Шлюха поневоле

Pov Чимин       Давно позабытые? Ха. Да кого я вообще сейчас пытаюсь обмануть? Я вспоминал про эти глаза каждый чёртов день. Каждую божью ночь я только о них и думал, лихорадочно представлял их взгляд в темноте и тихо плакал в подушку. Каждый, блять, день без единого исключения! И именно теперь, когда я наконец-то принял твёрдое решение оставить проклятое прошлое в прошлом... Когда я только-только заставил себя забыть, отпустить и больше не терзать своё и без того истерзанное в хлам сердце... Именно в эту самую секунду на меня в упор смотрят эти карие глаза.       И что мне, чёрт возьми, теперь делать? Поцеловать? Накричать во весь голос? Ударить? Или просто сделать равнодушный вид, что не заметил, и молча пройти мимо?       Я судорожно соображал, и мне казалось, что этот мысленный выбор длится целую вечность. Хотя на деле, скорее всего, не прошло и жалких тридцати секунд. Резким, рваным движением я развернулся обратно в сторону нашего общежития, мёртвой хваткой вцепился в руку опешившего Хосока и сделал первый отчаянный шаг прочь.       — Чимин... — раздался позади хриплый, до боли знакомый голос.       Скажи это ещё раз... Пожалуйста, произнеси моё имя ещё хотя бы раз! Останови меня! Сделай же наконец хоть что-нибудь!       — Давай поговорим... — мужчина за спиной на секунду запнулся, и я замер на месте как вкопанный, не в силах сделать и шага. Ну почему, почему в твоём обычно холодном голосе сейчас звучит столько невыносимой, глухой боли? — Пожалуйста...       Меня с ног до головы проняла крупная, неуправляемая дрожь. Я медленно, преодолевая сопротивление собственного разума, повернулся корпусом назад и снова взглянул в эти карие глаза. Боги, ну как я мог не заметить этого в самую первую секунду? В них полностью пропала та прежняя, хитрая лисья искринка. В них больше не было жизни — лишь глухая, выжженная пустыня. Что же… что же за эти годы с тобой случилось, Хён?       — Чим… Ты его, что ли, знаешь? — Хосок испуганно перевёл взгляд с меня на незнакомца у байка. Я упрямо молчал, продолжая сканировать парня глазами. — Только не говори мне, что это… это тот самый…       Я медленно разжал пальцы и выпустил руку Хоса. Я даже подсознательно не заметил, насколько сильно и панически я только что сжимал его запястье. Видимо, уже завтра на его коже будет красоваться сочный синяк с чётким узором моих пальцев. Но мне в эту секунду было абсолютно плевать. Мне было плевать на Хосока, плевать на шушукающихся студентов вокруг и вообще на весь этот чёртов мир. Я просто уверенно сделал один размашистый шаг навстречу. Потом ещё один. И ещё один, который стал между нами последним.       Стремительно сократив разделяющую нас дистанцию в ноль, я резко вскинул руки, мёртвой хваткой схватил мужчину за плотный воротник кожаной куртки и с силой притянул его к себе. Всего одно порывистое движение — и я уже собственнически, отчаянно целую эти невероятно желанные, сухие губы. Целую жадно, на секунду вырывая нас из реальности, и тут же резко отстраняюсь. Не давая ему шанса опомниться, я делаю широкий замах и со всей дурью, яростью и накопленной за два с половиной года болью наотмашь ударяю его по лицу. Всего одна хлёсткая пощёчина, разнёсшаяся эхом по притихшему двору, но господи… как же легко и свободно мне в ту же секунду стало на сердце. Дышать наконец-то стало можно.       Я принципиально не стал стоять на месте и покорно ждать его ответной реакции — а она у парня в любом случае будет весомой, я был в этом уверен. Решительно развернувшись на пятках, я в два шага подошёл к его байку сзади и уверенно запрыгнул на кожаное пассажирское сиденье, по-хозяйски устраиваясь. — Ну и долго ты там собираешься стоять памятником посреди кампуса, Мин Юнги? — с вызовом бросил я, глядя на застывшего в шоке Мина.

***

      Я понятия не имел, как долго и в каком конкретно направлении мы на полной скорости мчались по перегруженным улицам Сеула. Я просто сидел позади, намертво вцепившись в мужчину, и безотрывно смотрел на его темные, аккуратно уложенные угольные завитки волос на затылке, на его широкую спину в плотной кожаной куртке и на собственные побелевшие пальцы, судорожно сжимающие эту самую куртку. Мои ладони стискивали жёсткую кожу так сильно, будто я не просто панически боялся сорваться с сиденья байка на бешеной скорости, а так, словно до умопомрачения боялся отпустить. Боялся снова его потерять. Боялся очередного глухого, затяжного игнора со стороны Хёна, когда ты остаёшься один на один со своей бедой без малейшей возможности хоть что-то изменить.       Наконец я насильно прервал эти затянувшиеся гляделки со своими руками и перевёл расфокусированный взор на стремительно пролетающий мимо городской пейзаж. Когда перед глазами замелькала совершенно незнакомая местность, до моего сознания наконец дошло, что мы уехали уже достаточно далеко от территории нашего студенческого общежития. Я покрепче прижался к его спине, наклонился поближе к шлему Юнги и изо всех сил прокричал сквозь свист встречного ветра:       — Куда конкретно ты меня везёшь, Юнги?!       — В отель! — коротко донеслось до меня сквозь гул мощного мотора.       — Остановись!       — Что? — Мин на секунду замялся, сбавляя обороты.       — Остановись, говорю!       Байк послушно сделал плавный, аккуратный разворот, заметно снижая темп, и через пару секунд припарковался у серого каменного бордюра на обочине.       Я тут же резво слез с сиденья на асфальт, нервным движением стянул с головы громоздкий защитный шлем и упрямо замер на месте, дожидаясь, пока он соизволит сделать то же самое. А дальше… дальше накопленные внутри за эти годы штормовые эмоции окончательно взяли своё, прорывая плотину напускного хладнокровия.       — То, что я сейчас без лишних слов сел на твой байк и поехал с тобой, Мин Юнги, ещё абсолютно нихера не значит! Это не значит, что я тебя так просто взял и простил за всё то дерьмо, что ты сотворил! Понимаешь ты это своей головой или нет?! Два года! Два долбаных, блядских года от тебя не было вообще никаких известий! Ты просто взял и по-крысиному бросил меня! Ты не звонил, не писал… Юнги, ты за всё это время нихуя не сделал! — я честно не хотел соскакивать на визг и устраивать сцену посреди улицы, но слова сами собой стремительно поднимались в тональности, срываясь на хриплый крик. — А теперь… ты внезапно заявляешься к воротам моего института, смотришь на меня своими этими несчастными, грустными глазами, как ни в чём не бывало просишь о каком-то простом разговоре и всерьёз надеешься, что я после всего этого послушно поеду с тобой в отель?!       — Тогда куда ты сам хочешь пойти, Чимин? Назови место.       Я раздражённо огляделся по сторонам, сканируя оживлённую сеульскую улицу, и резко ткнул указательным пальцем в первое попавшееся на глаза заведение. Это был небольшой ресторанчик, полускрытый среди огромного множества ярких вывесок соседних магазинов и модных бутиков. Снаружи он выглядел настолько серо, тихо и непримечательно, что я мгновенно решил: мой выбор в данной спонтанной ситуации является достаточно точным и идеальным. Нам нужна была тишина.       Юнги к моему удивлению даже не стал спорить или перечить. Он молча нажал на кнопку брелока, ставя свой байк на сигнализацию, и размеренным, послушным шагом покорно пошёл следом за мной в сторону стеклянных дверей ресторана.

***

      Стоило нам переступить порог заведения, как нас сразу же вежливо встретила приветливая молодая официантка. Её кудрявые светлые волосы игриво свисали с хрупких плеч, а доброжелательная улыбка ярко сияла на фоне серого интерьера.       — Добрый вечер, молодые люди! Вам подготовить столик на двоих или к вашей компании позже кто-то ещё присоединится? — приветливо поинтересовалась она.       — На двоих, пожалуйста, — резко выпалил я, вообще не обращая внимания на то, с каким откровенным, живым интересом эта девчушка сейчас рассматривает наш более чем странный и взвинченный дуэт.       — Хорошо, без проблем. Следуйте, пожалуйста, за мной.       Нас проводили в самый дальний угол зала и посадили у большого панорамного окна. Девушка вежливо протянула нам две папки с меню и шустро удалилась, забрав их обратно сразу же после того, как мы на автомате сделали быстрый заказ.       В воздухе между нами повисло такое густое, осязаемое напряжение, что его, казалось, можно было без труда резать ножом. Я принципиально не стал послушно сидеть на месте и смиренно ждать, пока нам наконец-то принесут наш горячий кофе. Сложив руки на груди и в упор уставившись на замершего напротив мужчину, я ледяным тоном отрезал:       — Начинай вещать, Мин Юнги. Я слушаю. От лица Автора

Три года назад

      Чимин растерянно стоял у центрального входа в массивное зеркальное здание «ЮрМинКорп» и нервно пинал носком ботинка воздух. Делал он это больше от сильного подступившего мандража, чем от банальной скуки. Его буквально минуту назад бесцеремонно выставили из офиса охранники, поэтому единственное, что блондину сейчас оставалось делать — это неотрывно смотреть на крутящиеся стеклянные двери и преданно ждать.       Неожиданно створки корпорации с шумом распахнулись. На пороге стремительной фигурой вырос Юнги. Его брови были болезненно нахмурены, губы сомкнулись в тонкую бледную полоску, а в потемневших глазах пылал дикий, неуправляемый гнев.       — Юнги… — осторожно, едва слышно произнёс Чимин, делая шаг навстречу и мягко дотрагиваясь своими ладонями до его дрожащих рук. — Хён, что-то произошло?       — Я так и знал, чёрт возьми… Знал, что мне ни в коем случае не стоило приводить тебя сегодня сюда, — хрипло выдавил Мин.       — Что? О чём ты?       — Боже, Чимин. Я… я просто понятия не имею, что мне теперь делать, — всё это время Юнги упорно даже не смотрел в лицо блондина, словно панически боялся сломаться от одного его вида. Мужчина лишь до боли крепко сжал маленькие ладони Пака в своих пальцах. Брюнет сейчас выглядел так, будто находился на самой грани — то ли дикой истерики, то ли необратимого нервного срыва. — Я ведь готов был прямо там, в кабинете, в один миг порвать абсолютно все связи со своим отцом. Наотрез отказаться от всего, что имею. От семьи, от наследства и всех статусных привилегий. Всё ради тебя одного! Потому что…       Сердце Чимина в ту же секунду сжалось до размеров микроскопического атома. Ему сейчас было невыносимо, физически больно смотреть на своего обычно сильного и непоколебимого Хёна. Обида жгла лёгкие ещё и от того осознания, что он прямо сейчас ничем не мог ему помочь. Не мог защитить в ответ.       — Потому что, сука, я слишком сильно тебя люблю! — со слезами в голосе сорвался на глухой рык Юнги, наконец-то переводя на него свой безумный взгляд. — И если с твоей головы из-за меня упадёт хоть один чертов волосок, если с тобой что-то случится… я, наверное, просто сдохну на месте.       — Да что, чёрт тебя дери, там произошло между вами?! Ты можешь нормально, человеческим языком мне всё объяснить?!       — Отец сказал мне немедленно бросить тебя… Нет, Чимин, он не просто сказал — он мне ПРИКАЗАЛ навсегда исчезнуть из твоей жизни! — Юнги судорожно вздохнул, и его челюсти плотно сжались. — Мой отец — страшный, абсолютно безжалостный человек, Чимин. Всё это время, пока мы были вместе, он прекрасно знал тебя. Досконально знал о твоей тяжёлой судьбе. До последнего слова знал, как именно ты выживал в том борделе. И он… он ничего, нихуя не делал, чтобы спасти ребёнка! Сука, да он ведь лично в своё время вёл твоё уголовное дело! И нихуя, блять, не сделал, чтобы реально помочь тебе выбраться из этого ада! А прямо сейчас этот ублюдок поставил передо мной жёсткий ультиматум. Либо я сию минуту навсегда бросаю тебя и исчезаю, либо он своими связями лично вернёт тебя прямо туда, откуда я тебя с таким трудом забрал. И самое жуткое во всей этой истории, Чимин… что если этот человек что-то для себя окончательно решил, он это сделает. Его никто не остановит. Поэтому…       Неожиданно Юнги резко поднял глаза, впиваясь в блондина пугающе серьёзным, леденящим взглядом:       — Поэтому, Чимин… прямо сейчас сделай вид, будто я тебя только что жестоко и грязно бросил. Слышишь меня? Наори на меня во весь голос, прямо сейчас заплачь, ударь наотмашь — сделай абсолютно всё, что угодно! А потом — беги. К Тэхёну. А дальше… дальше мы обязательно со всем этим разберёмся. Потому что черта с два я тебя в этой жизни кому-то отдам. Черта с два я тебя брошу.

***

      Чимин кричал во весь голос, навзрыд плакал и со всей дури бил Юнги кулаками по груди так отчаянно и яростно, будто прямо перед его глазами только что хладнокровно убили самого любимого человека в жизни. Юнги, стойко принимая эти удары, в глубине души испытывал невероятное, щемящее облегчение от того, что окна отцовского кабинета на верхнем этаже обладали шумоизоляцией. Сквозь рыдания Чимина Мин умудрялся отчётливо слышать его прерывистый крик: «И Я ЧЕРТОВСКИ РАД, ЧТО СТЕКЛА В ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ ЗДАНИИ НЕ ПРОПУСКАЮТ НИ ЗВУКА! ПОТОМУ ЧТО ХЕР Я КОГДА-НИБУДЬ В ЖИЗНИ СОГЛАШУСЬ СКАЗАТЬ В ТВОЮ СТОРОНУ ХОТЬ ОДНО ОБИДНОЕ СЛОВО! ВЕДЬ Я ДО БЕЗУМИЯ, СЛЫШИШЬ, ДО ГРОБА ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!». Мужчине было безумно приятно слышать эти искренние слова верности, но одновременно с этим — адски, невыносимо больно смотреть на непрекращающиеся слёзы своего блондина.       Спустя минуту Чимин, резко развернувшись, бросился бежать прочь по тротуару, закрывая лицо руками и не переставая громко всхлипывать. Юнги же, чтобы добавить их фальшивому расставанию пущей красок и драматизма для отца, с силой швырнул свой смартфон прямо на серый асфальт, вдребезги разбивая экран на мелкие осколки. А затем, уже от самой настоящей, глухой досады и злости на весь мир, Мин со всей дури пнул подвернувшуюся под ботинок пустую жестянку прямо в кусты и размашистым шагом направился к парковке за внедорожником.       Сев в салон, брюнет с силой, на эмоциях захлопнул водительскую створку и тут же виновато съёжился, бережно погладив ладонью руль:       — Чёрт… Прости меня, моя ласточка, я больше никогда в жизни тебя так грубо не закрою, обещаю.       Тяжело выдохнув, он потянулся к приборной панели, уверенно открыл бардачок и вынул оттуда неприметный, ранее купленный дешёвый кнопочный телефон. Юнги быстро набрал один из немногих сохранённых в памяти номеров и прижал пластиковый корпус к уху.       — Алло? Это кто? — в динамике раздался ленивый голос Тэхёна.       — Тэ, это я.       — Кто — «я»?       — Юнги это, Ким, — хмуро отозвался брюнет, заводя мотор.       — О как. А почему ты звонишь не со своего сотового?       — Мой телефон только что трагически скончался на асфальте, это новый, чистый. Тэхён, мне прямо сейчас срочно нужна твоя помощь, — Юнги, стараясь не тратить драгоценное время, вкратце и максимально хлёстко ввёл друга в курс дела, обрисовав ультиматум отца. — Чимин прямо сейчас на всех парах бежит в сторону твоей квартиры. Прошу тебя, как только он примчится — сразу впусти его, успокой и напои горячим сладким чаем. Я обязательно к вам приеду, чтобы всё обсудить, но не сейчас. Отец, зная его паранойю, сто процентов уже поставил за мной плотную слежку, и в ближайшую неделю я физически не смогу к вам вырваться, чтобы не подставить малого. Чимину ко мне домой теперь тоже категорически нельзя. Тэ… можно он пока побудет у тебя и Чонгука? До тех пор, пока не поступит в университет? Пожалуйста.

Пол года спустя.

      Едва в коридорах разнёсся пронзительный звонок, оповещающий об окончании последней пары, Юнги решительным движением настежь распахнул тяжёлую дверь кабинета Уголовного права. Как он изначально и предполагал, профессор Ким Намджун всё ещё сидел на своём рабочем месте, практически полностью скрытый от внешнего мира огромной, угрожающей кипой недопроверенных студенческих бумаг.       — Кто там ещё? — даже не поднимая глаз от стола, устало и глухо буркнул мужчина.       — Смерть твоя пришла, Намджун, — ровно отозвался Мин, проходя вглубь пустой аудитории.       — И зачем же моя личная смерть изволила явиться на этот раз? — Намджун наконец-то с трудом оторвал тяжёлую голову от бесконечных тетрадей и направил свой проницательный взгляд на замершего у кафедры студента.       — Со следующей недели у нашего курса официально начинается преддипломная практика, — Юнги положил ладони на край стола, чеканя каждое слово. — Всю её я от и до проведу в удалённом отцовском филиале на острове Чеджудо. И сразу хочу тебя предупредить: возвращаться оттуда в Сеул в ближайшие два года я принципиально не собираюсь.       Мин краем глаза с иронией подметил, как в глубине уставших глаз собеседника при этих словах мгновенно зародилась слабая, трусливая надежда на долгожданный покой.       — А это в свою очередь означает, — ядовито ухмыльнулся брюнет, — что у меня прямо сейчас остался самый последний, эксклюзивный шанс напоследок хорошенько тебя потерроризировать.       — Ближе к делу, Юнги, — профессор тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. — Говори чётко, что конкретно тебе от меня нужно, и проваливай. У меня тут выше крыши реальных дел, если ты вдруг не заметил. Я сделаю всё, что будет в моих силах.       — Послушай меня внимательно, Намджун. Мне сейчас нахрен не сдалось твое дежурное «сделаю, что в моих силах», — жёстко и бескомпромиссно отрезал Мин, буквально пригвоздив профессора к месту ледяным тоном. — Мне от тебя нужно железобетонное «я всё сделал». Мне срочно нужен один конкретный юридический документ, который раз и навсегда полностью искупит твой прошлый грёбаный косяк перед законом. Мне нужен Договор дарения и досрочного вступления в наследство. А ещё… ты ведь уже и сам своим умом догадался, что на официальном вручении дипломов в Сеуле я буду отсутствовать. Поэтому будь так добр, лично пришли мой готовый документ вот на этот адрес. Юнги уверенно положил на стопку тетрадей исписанный мелким почерком аккуратный листок бумаги и, больше не проронив ни единого слова, развернулся на пятках и стремительно вышел из притихшей аудитории.

***

Pov Юнги       Получив наконец от Намджуна в руки нужный мне документ, я без секунды промедления сразу же направился прямиком в центральный офис отца. Мысленно взвешивая в голове все возможные «за» и «против» грядущего грандиозного скандала, я со всей дури нажимал на педаль газа своего внедорожника. Мне сейчас было абсолютно плевать, что за этот утренний заезд я гарантированно получу целую кучу писем со штрафами за жёсткое превышение скорости. Сердце в груди стучало как бешеное, готовое пробить рёбра, а ладони на руле предательски потели от охватившего меня адреналина.       Резко завернув на подземную парковку корпорации, я заглушил мотор, пару раз сделал глубокие, очищающие вдохи, пытаясь унять внутренний мандраж, и уверенно вышел из салона. Пора ставить точку в этом кошмаре.       Переступив порог холла, я беглым взглядом первым делом принялся оглядывать просторную зону ресепшена, где обычно круглосуточно проводила время Хинья — бессменная секретарша моего отца. Эта девица вечно торчала у стойки с рабочим телефоном в руках на случай экстренного вызова, а в свободные минуты с упоением перебирала косточки всех своих коллег по юридическому отделу.       Я никогда в жизни искренне не переваривал Хинью — та ещё заносчивая, лицемерная сука. Старше меня всего-то года на пять, а пафоса из неё перло столько, будто она как минимум совладелица холдинга, а не просто сидит на побегушках у моего отца. Но сегодня, надо признать, я был даже рад застать её именно на её законном рабочем месте.       Я размеренным шагом подошёл к девушке, которая прямо сейчас с огромным энтузиазмом что-то увлечённо щебетала в трубку, и требовательно тронул её за плечо. Хинья от неожиданности аж испуганно подпрыгнула на месте и резко повернулась ко мне с огромными, ошарашенными глазами. Однако, мгновенно узнав во мне сына начальника, она тут же профессионально натянула на лицо свою самую приторную, ядовитую улыбочку.       — Оу, Юнги! — манерно протянула секретарша, прижимая ладонь к груди. — Какими судьбами в наших краях? Рада тебя видеть, дорогой.       — Отец у себя в кабинете? — сухо, без капли вежливости отрезал я.       — Да, Юнги, он у себя, — она улыбнулась ещё шире, обнажая зубы, и бесцеремонно положила свою руку мне на плечо. Меня от этого тактильного контакта аж передёрнуло от чистокровного отвращения. — Только учти, у него назначено закрытое совещание буквально через пятнадцать минут. Поэтому, если у тебя к нему какое-то мелкое дело, может, просто передашь все бумаги мне? А я уже сразу после совета директоров лично отдам их ему в руки.       Ага. Щас, разбежался. Бегу и спотыкаюсь, теряя тапки на ходу. Однажды я, будучи наивным первокурсником, уже имел неосторожность благодушно отдать ей на подпись один очень важный юридический документ. В итоге через час этот лист благополучно и бесследно где-то «затерялся» в недрах её стола, а все шишки и гневные камни со стороны руководства потом в полном объёме полетели исключительно в мою сторону. Спасибо, плавали, знаем.       — Спасибо за заботу, Хинья, но я ненадолго, — ровно парировал я, убирая плечо из-под её ладони.И с этими словами я решительно направился прямиком к лифтовой кабине, попутно демонстративно отряхивая пиджак от невидимой грязи. Путь к кабинету отца был официально открыт.       Стоило лифту с тихим звоном подняться на нужный мне этаж, как я, замирая перед массивными двойными дверями, ещё раз сделал судорожный, глубокий вдох. Сейчас мне категорически нельзя было показывать, что я хоть каплю нервничаю. Нет, даже не так. Нельзя было выдать, что внутри меня прямо сейчас колотит самая настоящая паника.       Я коротко, для проформы стукнул костяшками пальцев по дереву и решительно зашёл в отцовский просторный кабинет, не дожидаясь ответа.       — Привет. Я знаю, что у тебя буквально через несколько минут начинается закрытое совещание, — ровно начал я, уверенным шагом подходя к его массивному дубовому столу. — Пришёл лично забрать свои направления и рабочие документы для филиала на Чеджудо.       Пожилой мужчина даже не шелохнулся, продолжая что-то быстро писать в блокноте. Я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально обыденно и слегка раздражённо, небрежным жестом вытащил из папки заветный лист Намджуна:       — А ещё Хинья внизу на ресепшене слезно попросила передать тебе вот этот документ на срочное подписание. Сказала, что это какая-то очень важная предсоветная бумага и она буквально сидит на иголках, ожидая её обратно.       Я аккуратно положил листок на полированную столешницу прямо перед отцовскими руками, затаив дыхание и внимательно наблюдая за каждым его мимолётным мимическим движением. Я слишком хорошо, досконально знал его привычки: этот человек никогда принципиально лично не проверял и не вчитывался в те рутинные текущие документы, которые ему пачками приносила на подпись Хинья. Он доверял её исполнительности. Но я совершенно не мог просчитать, сработает ли эта слепая схема сегодня, когда бумагу принесла не лично секретарша, а его собственный сын. На кону стояло многое.       Даже не удостоив меня коротким взглядом, отец лениво залез рукой в верхний ящик стола, достал оттуда увесистую скреплённую кипу моих документов по практике на Чеджудо и молча вручил их мне. После секундной, удушающей паузы он всё же соизволил медленно поднять на меня свои холодные глаза.       — Что-то ещё, Юнги?       — Больше ничего, — я беззаботно пожал плечами, стараясь изо всех сил удерживать маску ленивого безразличия. — Просто Хинья отдельно подчеркнула, что ей позарез нужен этот несчастный бланк прямо сейчас. Вроде бы это что-то напрямую связанное с экстренными закупками оборудования для штата, про которые она в суматохе благополучно забыла. Эта девица так муторно и долго мне всё это объясняла, что я, честно говоря, окончательно перестал её слушать где-то на моменте: «Юнги, дорогой, это безумно важно для всего нашего филиала, передай отцу лично в руки!».       Боже, Мин Юнги, просто заткнись наконец. Хватит нести этот бред, — я мысленно со всей дури прикусил себе язык изнутри. Я и подумать не мог, что от дикого, зашкаливающего стресса я подсознательно превращаюсь в такую разговорчивую, дешёвую балаболку. Каждое лишнее слово могло меня выдать.       Однако моя импровизированная тирада, к огромному облегчению, сработала идеально. Отец лишь брезгливо фыркнул под нос что-то наподобие: «Глупая, безответственная девчонка», и, даже не удосужившись пробежаться глазами по строчкам текста, размашисто поставил свою роспись в самом низу листа. А затем протянул его мне обратно.       — Свободен. Передай от меня привет своей матери, — ледяным тоном бросил он, снова утыкаясь в свой блокнот. — А теперт— вали.

***

      Едва сойдя с трапа самолёта в аэропорту Чеджу и даже не заезжая в съёмную квартиру, я на арендованном автомобиле на полной скорости помчался прямиком к элитному частному коттеджу, надёжно скрытому за массивным каменным забором в живописной части острова. Стоило мне заглушить мотор у кованых ворот, как дорогу мне мгновенно преградили двое рослых, хмурых охранников в строгих костюмах. В их позах и тяжёлых взглядах отчётливо читался холодный, агрессивный нажим.       — Стой на месте, парень. Здесь закрытая территория, — грубо отрезал один из секьюрити, кладя руку на рацию. — Ты вообще кто такой? Тебя здесь никто не ждёт, разворачивайся и вали отсюда.— Я к хозяйке дома, — ровно, даже не шелохнувшись, ответил я, уверенно смотря мужчине прямо в глаза. — Скажите ей, что приехал её сын.       Охранники удивлённо переглянулись, но рацию наёмник всё же нажал. Спустя пару минут томительного, удушающего ожидания массивная дубовая дверь особняка медленно отворилась, и на пороге показалась статная, невероятно элегантная женщина. В её безупречной осанке и строгом взгляде тёмных глаз Чимин без труда узнал бы фамильные черты Мин.       Она неторопливо сошла по ступеням крыльца в ухоженный сад и остановилась в паре метров от ворот. Женщина долго, бесконечно долго и пронзительно молча всматривалась в моё повзрослевшее, осунувшееся лицо. По её обычно холодному, непроницаемому лицу пробежала едва заметная тень узнавания, а в глазах на секунду блеснула тщательно скрываемая родительская нежность.       — Пропустите его, — негромко, но властно приказала она охране, и ворота передо мной послушно распахнулись. Женщина мягко улыбнулась одними уголками губ. — Здравствуй, Юнги. Проходи в дом.       Оказавшись в просторной, залитой мягким солнечным светом гостиной за чашкой крепкого чая, я наконец-то смог полностью сбросить свою тяжёлую маску безразличия. Сидя напротив матери, я без утайки, честно рассказал ей абсолютно обо всём, что произошло за последние три года: про грязное прошлое Чимина, про страшный ультиматум Мин Юнсока, про сфабрикованное расставание и про ту безумную аферу, которую я только что провернул с документами Намджуна в Сеуле.       — Мне не справиться с ним в одиночку, мам, — глухо, опустив голову, признался я, сжимая пальцами фарфоровую чашку. — Отец уничтожит Чимина, как только узнает о Договоре. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, помоги мне составить план, который навсегда свяжет отцу руки.       Женщина внимательно выслушала меня, ни разу не перебив эмоциональный рассказ. Она сделала медленный глоток чая, и её взгляд из-под идеальных бровей стал пугающе холодным, расчётливым и острым.       — Ну что ж, Мин Юнсок… ты ни капли не изменился в своей гордыне, — тихо, со стальной ухмылкой произнесла она, глядя в окно на бушующий океан. Затем перевела решительный взор на меня. — Не переживай, Юнги. Твой отец совершил свою самую главную, роковую ошибку — он недооценил то, на что способны мои гены в твоей голове. Мы продумаем для него такую юридическую и финансовую ловушку, из которой у твоего отца не будет ни единого шанса выбраться.

Наше время

      — Я прекрасно понимал одну простую истину: Мин Юнсок слишком умён. Он никогда не был дураком. — я криво ухмыльнулся и принялся медленно, порывисто взбалтывать остатки остывшего кофе на самом дне чашки. — Одной лишь росписи, обманом выбитой на Договоре дарения, для победы было катастрофически мало. Как только Юнсок поймёт, что его обвели вокруг пальца, он мгновенно подключит лучших адвокатов страны, поднимет все свои связи в судах и просто аннулирует этот документ, попутно стерев тебя в порошок. Чтобы защитить тебя раз и навсегда, мне требовалось продумать каждый последующий шаг, каждый юридический миллиметр так филигранно, чтобы у моего отца не осталось ни единого лазейки, кроме как навсегда оставить нас в покое. А переиграть Мин Юнсока на его же поле мог только один человек в этом мире. Человек, который был в сто раз умнее, проницательнее и стратегически опаснее него — моя собственная мать.        Я бережно отставил чашку в сторону на деревянную столешницу. Мои пальцы слегка подрагивали от зашкаливающего внутреннего напряжения, но я упрямо сжал их в замок перед собой, стараясь сохранить внешнее хладнокровие. С матерью я принципиально и очень болезненно не общался уже довольно долгое время. Именно из-за деспотизма и вечного контроля отца она в своё время разом порвала все связи с нашей семьёй и уединённо уехала жить на остров Чеджудо, подальше от столичной грязи и интриг.       — Именно поэтому я согласился провести все время практики на Чеджудо. И оставался там до прошлой недели. Никто не знал, что там происходило. Даже Тэхён. Даже Чонгук. Они знали только одно — я прохожу практику и не могу вернуться в Сеул. Так было безопаснее. Чем меньше людей знали настоящий план, тем меньше шансов было, что информация дойдёт до моего отца. Только я и мама знали обо всем. Все это время она помогала мне подготовить все документы так, что бы даже великий Мин Юнсок не смог ничего сделать. — я подался немного вперёд через стол, сокращая между нами расстояние и ловя каждое изменение в лице Чимина. — С документами, которые Намджун мне передал о скрытых контрактах отца, с договором о преждевременном дарении наследства и мамины подручными юристами мы придумали план. Мы придумали каждый шаг, каждое действие, но...       Тут я неожиданно запнулся. Голос предательски охрип. Я глубоко вздохнул, сбрасывая маску напускного спокойствия, и предельно серьёзно, вкладывая в этот взор всю свою душу, посмотрел Чимину прямо в его глаза.       — Но не хватает только одного. Твоего согласия.       — Согласия на что? — тихо, едва слышно спросил блондин, удивлённо приподнимая аккуратную бровь. Он поставил стакан на стол и отодвинул руки в сторону.       — Пак Чимин… — я накрыл его ладонь своей, намертво переплетая наши пальцы. — Ты выйдешь за меня?

***

      Выйдя из дверей притихшего кафе на оживлённую улицу, я неотрывно смотрел на Чимина. Младший быстрым шагом целеустремлённо шёл прямиком в сторону припаркованного у бордюра байка. Он упрямо молчал, пока я говорил, хранил гробовую тишину сразу после моего предложения, да и прямо сейчас — по-прежнему глухо молчал, упрямо пряча лицо.       — Чимин… — я осторожно, едва слышно позвал его по имени, ускорив шаг и втайне надеясь услышать от него в ответ хоть одно слово. Хоть какой-нибудь знак.       Мальчишка от моего оклика резко остановился на месте, как вкопанный, но разворачиваться ко мне лицом принципиально не стал. Я отчётливо заметил, как его плечи под тканью свитера слегка подрагивали.       — Я два долбаных года, как последний дурак, ждал от тебя хотя бы одного короткого слова, Юнги. Хотя бы маленькой, паршивой весточки о том, что ты вообще жив и находишься в порядке, — его голос сильно дрожал, срываясь на глухой хрип. — Я… я целыми ночами напролёт плакал в общаге, потому что свято думал, будто дело исключительно во мне. В моей порченой судьбе. В этом дурацком расстоянии между нами. В какой-то момент я от этого бессилия начал искренне ненавидеть тебя. До боли ненавидеть любые крупицы воспоминаний о нас. Твои глаза, которые мне потом в бреду мерещились буквально в каждом случайном встречном прохожем на улице. Я ведь… я ведь твёрдо пообещал самому себе навсегда забыть тебя, понимаешь ты это?! — Чимин внезапно резко развернулся ко мне всем корпусом.       По его раскрасневшемуся лицу сплошным потоком текли крупные, обжигающие слёзы. Он принялся судорожно, с какой-то яростью размазывать их рукавом своего широкого вязаного свитера, но ни на секунду при этом не переставая говорить:       — А теперь… теперь ты внезапно приезжаешь сюда. В один миг рушишь к чертям все мои планы. Ты одним своим появлением безжалостно всколыхнул в моей душе всё то, что я так мучительно и старательно пытался похоронить все эти годы!       С каждым новым выплюнутым словом надрывный голос Чимина становился всё тише и тише, из-за чего мне приходилось усиленно, затаив дыхание, вслушиваться в его рваную речь. Смотреть на то, как мой малыш так горько плачет прямо передо мной — было невыносимо, физически больно. Но ещё больнее от осознания того, что я сейчас не могу позволить себе даже сделать шаг вперёд и просто крепко обнять его, укрывая от всего мира.       — Ты… ты только что вывалил на меня столько страшной правды, Юнги, что теперь я чувствую себя просто конченой, эгоистичной тварью, — блондин судорожно всхлипнул, пряча глаза. — Мне до безумия стыдно от своих же собственных мыслей. Ты всё это время был абсолютно один. Ломал себя, шёл против отца, делал абсолютно всё возможное и невозможное, чтобы просто вернуться ко мне… А я в это время сидел тут и мысленно поливал тебя грязью, обвиняя в предательстве. Я такая конченая мразь, Юнги!       И Чимин в полном бессилии медленно сполз спиной по колесу байка на корточки, утыкаясь лицом в ладони и содрогаясь от беззвучного плача.       Да к чёрту вообще всё. Плевать на гордость, плевать на правила и на всех этих пялящихся на нас прохожих. Я в один широкий шаг преодолел разделяющее нас расстояние, опустился на грязный асфальт прямо напротив Чимина и притянул его в свои объятия. Уткнувшись подбородком в его пахнущую домашним шампунем светлую макушку, я замер. Одной рукой я до боли крепко прижал дрожащее тело блондина к своей груди, а ладонью второй руки принялся в медленном, успокаивающем темпе плавно поглаживать его по напряжённой спине.       — Из тебя мразь, Чимин-и, уж поверь мне, точно такая же, как из меня — балерина на пуантах, — хрипло выдохнул я в его волосы, чувствуя, как парень постепенно перестаёт содрогаться в моих руках. — Ты ни в чём, слышишь меня, вообще ни в чём не виноват. Это я — один стопроцентный дурак во всей этой истории. Сам оставил тебя без объяснений, заставив проходить через этот ад. Извини меня, пожалуйста, за всё, малыш.       — Тебе… тебе абсолютно не за что передо мной извиняться, Юнги, — Чимин аккуратно отстранился и шумно шмыгнул носом, заглядывая мне в глаза. — Ты в одиночку страдал и воевал за нас обоих, пока я лишь трусливо накрутил себе всякого глупого дерьма и сам же в это дерьмо поверил. Это ты… это ты меня, пожалуйста, прости.       — Давай тогда так, — я мягко улыбнулся одними уголками губ, бережно стирая большим пальцем дорожку слёз с его щеки. — Прямо сейчас ты прощаешь меня, а я в ответ полностью прощаю тебя. Идёт?       — Хорошо, — шёпотом произнёс Чимин, окончательно успокаиваясь в кольце моих рук и слабо улыбаясь в ответ. — Потому что я, Мин Юнги, несмотря ни на что, всё ещё безумно сильно люблю тебя. И готов сделать абсолютно всё, что угодно в этой жизни, лишь бы ты наконец-то был по-настоящему счастливым.       — Получается… — я затаил дыхания, чувствуя, как внутри разгорается буйный пожар долгожданного счастья, и аккуратно коснулся его пальцев. — Это значит «Да»?       — Это значит «Да» в любом случае, Юнги, — выдохнул блондин, намертво переплетая свои пальцы с моими.