Тессеры

      Гилтиас бился за назначения Маджере четвёртый месяц. Менялись дозировки, подыскивались аналоги, переиначивались комбинации препаратов не просто так: новая программа была разработана в тандеме с пациентом, подозревавшим (как оказалось, не без оснований!), что нынешняя лекарственная палитра служит не столько действительной необходимости, сколько желанию главврача держать его на цепи. Гил поначалу спорил, ругался и злился, огрызался на начальницу по любым другим вопросам от бессильной ярости по поводу и без, но Рейстлин всё же убедил его действовать не в лоб, а тихой сапой — продумывать причины замен и отмен, не выдавая истинных намерений, будто молодой доктор по-прежнему служил лишь общепризнанным целям любой психиатрической больницы, даже такой безнадёжной, как Приют.       До сих пор удавалось.       — Гилтиас, прекратите морочить мне голову. Вы вовсе не лечением занимаетесь. Давайте уже говорить в открытую! Чего вы добиваетесь? Хотите вернуть ему полный контроль за собственными силами?       Ничего хорошего в том, что их всё-таки раскусили, несмотря на всевозможные осторожности, включающие в себя даже отказ Маджере от магии, не было. Но Гил не мог не испытать облегчения от того, что больше не нужно было лгать.       — И что, если так?       — Вы его убьёте.       — Глупости.       — Правда? А как он оказался в моей больнице, он вам рассказывал?       Гил насупился. Рейстлин рассказывал, конечно! В своей обычной манере — толком ничего не сказав, запутанно и туманно.       — Тогда послушайте. И сами решите — чего именно вы сейчас добиваетесь.       Разговор превратился в монолог — длинным он не был, но этого и не нужно было. По словам начальницы выходило, что в несчастном случае, от которого пострадал и пациент, и его врач в предыдущей больнице, был полностью виноват сам Рейстлин.       — Он на всё пойдёт ради своей магии. Будет лгать, манипулировать, вынуждать вас думать одно, когда на самом деле происходит совсем другое... А когда откажетесь, надавит на больное. У вас это, верно, чувство справедливости.       — Мы ведь говорим открыто? Чего вы хотите от меня в этой ситуации?       — Убедите его сдаться. Ваша вина, что он снова стремится к власти, к этой силе, что даёт её и над законами природы, и над людьми!       Доктор молчал.       — Убедите его снова сотрудничать со мной, если уж ему так неймётся. Я... делала ошибки, но пришла ко всем нужным выводам, и не повторю их.       Доктор молчал.       — Соглашайтесь, Гилтиас, это ведь идеальный компромисс. Вы поможете ему, я получу возможность проводить новые исследования и помогать другим, таким же, как он... Даже он будет доволен.       Доктор молчал.       — Гилтиас?       — Он говорил когда-то, что вы похожи.       — Правда? — главврач не изображала удивление, а отчего-то выглядела даже польщённой.       — Он ошибается. Это вы пытаетесь мной манипулировать, вы ослеплены собственными целями настолько, что не видите общей картины, вы пойдёте на всё, лишь бы добиться своего... Я не буду вам помогать.       На мгновение показалось, что главврач пришла в ярость, но впечатление рассеялось быстрее, чем вечерняя дымка над городом.       — Вы больше не тот наивный ягнёнок, что пришёл сюда, просто не имея возможности устроиться в другое место и одержимый идеей облагодетельствовать каждого убогого, верно? Теперь вы знаете, как на самом деле обстоят дела... И умываете руки. Значит, могу и я. И не просто могу, а должна. Вы уволены, Гилтиас.       Маджере был уверен — когда его отвели в изолятор, доктор даже не успел ещё выйти из ворот больницы.       Со стороны могло показаться, что на нём просто срывают злость — двое дюжих санитаров свели несопротивляющегося пациента в нижний изолятор, на втором уровне подвала. В ушах Рейстлина ещё звучали полные бешенства слова Гила. Не последние — прощался тот нежно и с полной верой в то, что это ненадолго, с обещаниями «перевернуть эту богадельню с ног на голову», — но те, что сорвались до этого, после беседы с начальницей.       Рейстлин, запретивший себе на этот период чувствовать, вспомнил, что именно здесь на стенах под мягкими блоками начертаны кровью и гореликом самые сильные защитные руны. Руки ему, впрочем, за спиной всё равно связали смирительной рубашкой.       В палатах Приюта было тревожно. Кто-то подвывал тихонько, кто-то плакал, кто-то ногтями царапал предплечья... Санитары сбились с ног, вкалывая сегодня успокоительные, сведущие чувствовали, как дрожит сам защитный контур больницы, но не могли найти источник.       Туман крался. Из оврага, густой как молоко, он перелился в лес, и пополз — сначала медленно, потом всё быстрее, всё увереннее, и всё — к больнице. По краям тропы поседели, покрывшись мелкой зябкой росой, травы и поздние осенние цветы, крупные и ароматные; потяжелели ветви кустов и деревьев на территории Приюта; вся больница будто замерла на тот миг, что помедлил туман, прежде чем подняться, как опара, вокруг здания и поглотить его.       Тысячи призраков вернулась туда, где при жизни многие искали отгадки или избавления.       Тысячи невиданных существ заполонили территорию.       Тысячи кошмаров жадно накинулись на всё живое внутри.       Тысячи криков поглотил голодный туман.       ***       — Не трогай дверь!       Гилтиас замер с ключами напротив изолятора.       — Почему?       — Током ударит.       — Так прекрати всё это!       Тихое «сейчас» покоя доктору не обеспечило. Рейстлин внутри затих, через решётку окна было видно — прислонился к стене...       Гилтиас выматерился и, нечеловеческим в таких условиях, усилием воли припомнил, как защитить себя. Ударило всё же, и ощутимо, но дело всё равно было сделано.       — Прекрати! Всё уже кончилось!       В изоляторе всё выгорело до самого остова помещения. Обугленные стены чёрной лавой стекли к полу, с потолка ещё спускались невесомо хлопья жирной копоти. Только пациента бушевавший внутри пожар, казалось, не затронул. Лишь теперь на белом плече Маджере, на седых волосах оседало чёрное, пятнало, метило...       — Рейст, ты слышишь меня? Ты же убьёшь кого-нибудь! Остановись!       Гилтиас подскочил к пациенту, едва успевшему устало поднять взгляд.       — Остановись, слышишь! Хватит!       — Не могу, не могу, не могу... — зашептал вдруг тот сипло, позволяя заключить себя в объятия.       — Значит, делай через «не могу»! Не время тебе чего-то не мочь!       — Разозлиться куда проще, чем успокоится, — выдохнул сквозь зубы Рейстлин.       Гилтиас, несмотря на копоть, усадил пациента на пол, обнял и через силу принялся говорить: тихо, сбивчиво, только о важном, будто заставляя вспомнить, развязал осторожно руки... И замолчал, только когда те осторожно его обвили, а снаружи перестали доноситься приглушённые расстоянием вопли.       — Всё, — констатировал Маджере.       — Я чувствую, — откликнулся напряжённо доктор и нервно усмехнулся. — Наконец вижу, как твоя репутация себя оправдывает. Поправь меня, но ты сделал невозможное?       — И тебе это очень не понравилось...       — Мне не понравилось, что мне понравилось. Пациенты этого гнусного места ни в чём не были виноваты.       — Я не смог бы сделать всего этого точечно. А тебе не помогла бы вернуться ни одна инстанция.       — Так это было отчаянье?       — А ты думал?! Но ведь это она тебя вернула?       — Не совсем. Я был уже на пути сюда, когда она позвонила... А я понял, что ничего не добьюсь законными средствами.       — Значит, сработало.       — Рейст, это уже открытая война.       — А ты предпочёл бы оставить всё, как было?!       Доктор тихо, нервно рассмеялся.       — Мы поменялись точками зрения, ты заметил? Вставай. Мы идём к тебе, соображать, как нам жить дальше.       Рейстлин вроде бы кивнул, но так и не поднялся, только пошевелился — и скривился тут же.       — Что?       — Я залез в глубокий кредит, изыскивая силы для... этого.       — Ты встать не можешь?       — Как думаешь, мы сможем сделать вид, что всё в порядке, чтобы пока я в себя прихожу, можно было не бояться какой-нибудь подставы?       Гилтиас покачал головой и встал сам, помогая пациенту подняться.       — Оставь это мне. Зря ты меня, что ли, магии учил всё это время?       — Мне казалось, тебе не понравились мои методы?       — Лучше я придумать не могу.       — А ты как сюда прошёл вообще?       — Дошло, наконец. С трудом. Через всё то, что ты устроил — с трудом...       — Но ты смог.       — А у меня был выбор?       — А у меня?       Гилтиас помолчал. Плечо Маджере осадило копоть и на его рукаве, будто делая вещественным всё произошедшее, сейчас, когда схлынул адреналин и изумление от собственных возможностей, делая всё до боли настоящим.       — Нет. Выбор был у нас обоих. Но мы выбрали одно и то же, и поэтому я в нас верю.       Рейстлин вздохнул, но прижался крепче, и Гилтиас не выдержал, хотя они уже дошли до первого этажа, где приходящий в себя персонал наводил порядок, крепко сжал пациента в объятиях, игнорируя его сдавленный вздох.       — У нас миллион шансов. И мы найдём лучший.       — Ты ещё громче говори, чтобы точно все были в курсе всего.       — Пусть будут! — Гилтиас чувствовал необычайное воодушевление. — Пусть обо всём знают!       — Сумасшедший! — увернулся от поцелуя Маджере. — Но ты прав, это уже открытая война. И пока мы обеспечили себе огромное преимущество... Но целоваться всё-таки будем в палате.