Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Из всего, что ставит меня в тупик в этом белобрысом любителе макинтошей, это не лезет вообще ни в какие ворота. Даже в Триумфальную арку, черт возьми, не протиснется! Объясните мне, как можно быть таким чертовски жизнерадостным, когда встаешь на работу в 4:30 утра?! Я регулярно ложусь спать даже позже. В моем представлении вчерашний день в это время еще не закончился. В такой час нужно валяться на атласных простынях с кем-нибудь привлекательным… ну или хотя бы написывать кому-то по пьяни. Это какая-то пытка! Спасибо, что хоть послали за мной машину. Почти уверен, что въехал бы на Бентли в витрину магазина матрасов ради призрачной надежды на сон, а моя малышка слишком ценна для подобного обращения. Эта машина не так уж плоха. Не такая симпатичная, как Бентли, конечно, но здесь тихо, тепло, и идет она гладко. Может, я лишь на секунду закрою…

* * *

Аргх, я все еще не чувствую наступления нового дня, и аргх, он встретил меня у машины, и… И я спал, а он разбудил меня так осторожно, что мне, наверно, придется ограбить ларёк, чтобы вернуть себе хоть толику колкости. Может, даже уронить аккуратно составленную пирамиду из консервных банок и переставить журналы с обнаженкой на полку с кроссвордами. День будет длинным. И я имею в виду буквально: сейчас пять утра, а я уже на работе. И мне, кажется, даже не заплатят?.. Напомните, почему я вообще согласился? Надо сказать, мне прекрасно удавалось игнорировать подобные вопросы всю последнюю неделю, хотя он эту задачу ни капли не упрощал. Каждое утро меня ждало новое уведомление из Твиттера. Даже сегодня, а, позвольте напомнить, встал я в 4:30. Утра! «Проснись и пой, Энтони! Сегодня большой день» «Что, если я просплю всю эту пытку и оставлю тебя без гостя?» «Это было бы не слишком любезно» «Я не любезный» «Как скажешь, Энтони» Кажется, я его ненавижу. Сомневаюсь, что так ненавидел кого-нибудь прежде, и это при том, что я всех ненавижу. Он невыносим. Но моё любопытство, очевидно, всему голова, ибо вот он я здесь. Кстати, любопытство — это же грех, верно? Уж точно не добродетель. Вспомнить хотя бы кошек. Совершенно новой проблемой оказывается то, что когда я просыпаюсь (раздраженный, потому что сейчас всего пять утра и меня уже дважды грубо разбудили), то первым делом вижу, как он улыбается, глядя на меня сверху вниз, — так лукаво и солнечно, что именно в этот момент мой мозг решает заметить, что в последний раз мы виделись вживую на вечере награждения, и подкидывает парочку сопутствующих воспоминаний. — Нгк, — к несчастью, это первое, что мне удается вымолвить. Может, принять обет молчания?.. — Доброе утро, дорогой, — не уверен, когда он начал звать меня дорогим, но это, вроде как, его фишка, и он все равно не дает мне времени возразить. — Ты готов? — Нет. — Чудесно. Тогда пойдём, — и он улыбается от уха до уха, будто мучить меня доставляет ему особое удовольствие. Он садист. Или мазохист. Что-то из этого, я вечно путаюсь. Он показывает мне путь от парковки до боковой двери, ведущей в студию, всю дорогу не переставая радостно болтать, будто совершенно позабыв о том, что сейчас несусветная рань, и что наше короткое знакомство — сплошная катастрофа, и что последние слова, которые он прошептал мне на ухо в нашу прошлую встречу, — это… Нет. Не думай об этом. Меня подмывает спросить, всех ли своих гостей он встречает у машины, но, несмотря на тот факт, что в этом и заключается моя работа и, по сути, мой единственный ценный навык, я совершенно не способен задать вопрос. Собираюсь свалить все на ранний час и забить. Может, «не думай об этом» — моя новая мантра? Может, стоит набить татуировку (на запястье, конечно), чтобы она постоянно напоминала мне не думать об этом? Или она наоборот будет только напоминать мне о том, о чем думать не надо?.. — Что ж, это твоя гримерная на сегодня. Освежись немного, я скоро вернусь и проведу тебе экскурсию, ладно? — Ага, — соглашаюсь я, прежде чем проскользнуть в комнату и свернуться у кружки горячего кофе, оставленного здесь специально для меня. Мой словарный запас куда богаче во второй половине дня, что реально наталкивает на мысли о том, кому вообще могло прийти в голову позвать меня на утреннее шоу? Ах да. Может, если еще поспать, я не буду так кукситься? Но тут слишком ярко. Стены в этой комнате будто сияют. Похоже, каждая поверхность в ней либо светится, либо отражает свет, и я испытываю соблазн надеть солнечные очки, чтобы хоть как-то это пережить. В следующий раз принесу с собой ведро черной краски.

* * *

В следующий раз?.. НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ.

* * *

Встреча с местными стилистами — самый странный опыт в моей жизни. Два человека со светлыми волосами, светлыми глазами и светлой кожей впорхнули в комнату, безболезненно потыкали всякими ватками мое лицо и ушли, не сказав буквально ни слова. Моя собственная команда стилистов оставляет желать лучшего: они болтают друг с другом на неизвестном мне языке — обо мне, разумеется — и просто обожают расчесывать мои волосы немного грубее и тыкать в глаза немного резче, чем надо. Но даже они лучше этого. Я чувствую себя симпатичной девчонкой в начале научно-фантастического фильма, в котором роботы готовят ее ко встрече со своим господином. Мне не очень-то нравится, куда может завести эта аналогия, но я образцово об этом не думаю, так что это даже не важно. Это просто слова. Но я здесь не для того, чтобы просиживать штаны и быть послушным мальчиком. Я здесь по делу — по личному делу. Спасти свой бренд, уделать этого неестественно совершенного человека, выиграть награду за достижения в жизни и стать коронованным святым покровителем антагонизма. Все верно. Антагонизма. Я справлюсь. Он сказал, что вернется за мной, но думаю, ждать его тут было бы слишком покладисто и скучно, так что я, наверное, просто пойду? Было бы неплохо прикорнуть, но фиг мне это удастся в таком дискошаре. Коридоры тут очень свободные и необычные. Я и правда не ожидал, что тут будет так пусто, учитывая очевидную склонность ведущего к коллекционированию всякой сентиментальной ерунды на площадке. Я также понятия не имею, куда иду, что обычно приводит к наилучшим приключениям! Ну или хоть к туалету.

* * *

Обстоятельства сложились таким образом, что я наткнулся на того, кто мне нравится даже меньше музейной древности, коей является Азирафаэль Фелл. И это дает повод пополнить мой список людей, вызывающих недоверие с первого взгляда: Люди, которые носят шарфы вместе с футболками. Люди, которые ездят верхом для развлечения, а не по необходимости. Люди, которые одеваются полностью в белое/кремовое. Люди, которые ходят в спортзал. Люди, которые катаются на роликах в рекламе тампонов. Люди, которые летают в Мексику, чтобы сидеть у бассейна в отеле. Люди, которые в графе «образование» на Фейсбуке пишут «Школа жизни». Люди, которые ставят британский флаг в биографию в Твиттере. Люди, которые работают на меня. Приятные люди, которые почему-то всем нравятся. И теперь этот ушлёпок. Согласен, он также подпадает под категорию людей, которые носят кремовое, и он точно ходит в спортзал, и честно, я бы не удивился, окажись, что он вырос на лошадиной ферме (или как там это называется), но черт возьми! Есть в этом парне что-то совершенно отстойное. Насколько я могу судить, он кто-то вроде исполнительного продюсера? Не глава канала, но, может, кто-то вроде уполномоченного или шоураннера с большим самомнением. Он точно считает себя большой шишкой, и он точно недолюбливает Азирафаэля, и он точно-точно недолюбливает меня. Я плелся по какому-то странному светящемуся коридору в стиле космического корабля из «Звездных войн», и случайно набрел на голоса. Последовал ли я за этими голосами? Это не важно. Я случайно набрел на них. Притаился ли я за углом, воспользовавшись случаем высунуться и подглядеть, как Скуби Ду? Это также не важно. Что важно, так это чтó эта парочка обсуждала. Одного из них я счёл крошечным, прежде чем осознал, что он просто находится рядом с настоящей статуей, которая почему-то оказалась живой. Серьезно, этот второй мог бы стоять на постаменте в чем мать родила, и я бы не удивился. — Бла-бла-бла, мы такие пафосные и привлекательные, — говорили они. — Какие роскошные у нас подбородки и дурацкие имена. Возможно, я перефразировал. Опять-таки, это не важно. Интересным было то, что я и вправду услышал, а не просто выдумал. — Это точно сработает? Она обожает его шоу, разве нет? — спросил Вупсень Пупсеня. — Он ходит по острию ножа с ночи вручения наград. Упс, это из-за меня. Погодите, это здорово или «упс»? Ощущение, что я должен считать это чем-то хорошим. Любопытно, что я не считаю. — Так ты поэтому согласился позвать этого второго идиота? Пардоньте?! И, верите или нет, я ахнул, как викторианская барышня, увидевшая лодыжку более юной особы в присутствии мужа. Что, конечно, заставило их немедленно замолкнуть. — Ты заплутал? — спрашивают они, выходя из-за угла, за которым я притаился. Весьма любезно с их стороны предоставить мне такой путь к отступлению, учитывая, в каком положении я оказался. Высокий глумится надо мной, и я не видел никого, кто смотрел бы на меня так злобно, с тех пор как в последний раз гляделся в зеркало. — Безмерно, — и это, в принципе, всегда верно в моем случае: в духовном, эмоциональном и физическом смысле. — Студия там, — мелкий указал в направлении, из которого я пришел. Я выпрямился, раздумывая, стоит ли выдать свою странную позу за боль в спине, растяжение или что-то такое, но им уже было плевать. Они пошли прочь, снова болтая о какой-то бессмысленной херне. — Может, полюбуемся на себя в зеркало и порадуемся тому, какие мы богатые? — О да, мне пора подновить эту человеческую оболочку. Бла-бла, вы поняли основную мысль. Я для них пешка. Ненавижу, когда меня считают пешкой. Не гожусь я на роль пешки. Я как минимум слон, а скорее всего — королева, если уж быть совсем честным. К сожалению, я не очень-то понял, в какой такой игре я пешка, и уж тем более, что я по этому поводу чувствую, что практически лишает меня возможности сделать следующий ход и является главной причиной того, что я не играю в шахматы. Ой, да все знают, что там главное — вовремя сказать «Уно». А теперь я и правда заблудился.

* * *

В итоге я все-таки нашел своего ведущего беседующим с кем-то из аудитории. И это не был разговор моего любимого типа — громкий, эффектный, попадающий во все журналы (лучшая разновидность). Этот был разговор вполголоса — мягкий, отвратительный, сердечный, аргх. Она плакала, и он предложил ей натуральный-в-рот-мне-ноги платок и сочувственно похлопал по руке. Худшее заключается в том, что тут даже камер нет — никакая закадровая съемка не увековечит этот характерный для его бренда момент, чтобы потом использовать как повод для вручения очередной награды. Я отчаянно уверен, что не хочу оказаться втянутым в это действо, так что тихонько проскальзываю за сцену и упираюсь в абсолютный бардак его подсобки, идеально соответствующий съемочной площадке. Поначалу я подумал, что это что-то крутое, типа постеров или подписанных фотографий от знаменитых гостей, или старая переписка съемочной группы, но, очевидно, это выходит за рамки моего понимания. Кажется… кажется, это письма поклонников. Я сам никогда не получал таких писем, и это очень шокирует, знаю. Похабные твиты — это да, но их на стену не повесишь (и я почти уверен, что не существует награды за самый возбуждающий пост в соцсетях, потому что в противном случае я бы уже получил ее за прошлогодние фотки с Хэллоуина). Я получаю что-то вроде фанатских писем, можно и так сказать, — просто они не от моих фанатов. Они скорее от фанатов моих опозоренных гостей, интересующихся, как меня вообще земля еще носит, когда я столь бессовестно вынуждаю чудесных юных миллионеров выглядеть немного глупо на телевидении. А здесь на стенах свободного места нет. Дарагой Озерофель Спасиба за падарак на деньрождение. Я падилился шикаладом са всеми маими друзьями. Били больши всиво панравился зилёный мне красный бриджыт синей но ни зилёный. Эта было моё лудшее деньрождение. Спасиба С любовъю Джунейд Дорогой мистер Фелл, Я просто хочу сказать, что с детства люблю вашу передачу. Недавно у меня родился первенец, и мы каждый день вместе смотрим ваше шоу. Оно действительно напоминает мне о том, что мир полон добра, даже когда приходится нелегко. Желаю вам успехов во всех начинаниях. Спасибо за ваши чудеса. С любовью и признательностью, Миссис Элиза Ричардс-Браун и маленькая Дотти. Дорогой Ази, Мой учитель сказал, что нам надо поучиться писать письма так что я решил написать тебе. Он сказал написать другу, но я сказал, что ты дружишь со всеми потомучто ты все время говоришь это на шоу, так что это тоже считается. Если ты ответишь, мистер Мёрфи сказал, что поставит мне высшую оценку, так что я положил в конверт марку для тебя. Моя мама собирает марки, так что она выбрала для тебя эту. Она рождественская, потому что рождественские ее любимые, и она подумала, что тебе понравиться ангел, потому что он похожь на тебя. Она всевремя смотрит твое шоу, потому что она очень больна, так что я знаю что она бы очень обрадовалась если бы ты ответил. И я тоже потомучто мне поставят пять по английскому в четверти. Спасибо приятель Твой добрый друг, Айди Абиб Привет, Зира! Огромное спасибо за твое последнее письмо. Я послушалась твоего совета и страшно рада поделиться тем, что он сделал свое дело! Я получила работу! У меня бы ни за что не получилось, если бы не твоя уверенность в моих силах. Ты и правда изменил мою жизнь. Как всегда, с искренней любовью, Лила Шо. Этот мужчина сведет меня в могилу.

* * *

Наконец вышли в эфир. Я бодрствую уже несколько часов, а сейчас всего 7:05. Это какая-то шутка вселенной. Уверен, мои мешки под глазами, несчастное выражение лица и черный костюм выглядят нелепо на этой площадке — с чайничками, книжками и стегаными пледами. Все равно, что прийти домой к своей бабушке и узнать, что ее новый ухажер — байкер с татухами на шее. Ничей я не ухажер, АРГХ. Первый сюжет дня — это «Завтрак с другом», заключающийся в том, что он попивает чай и поощряет тебя «позаботиться о себе» этим утром, пока ты завтракаешь у себя дома. И, разумеется, «забота о себе» — это то, чем ленивые люди оправдывают нежелание натягивать штаны, но, честно говоря, мне нравится эта часть, потому что иногда мне и самому неохота надевать штаны, и даже почти кажется, что нет ничего плохого в том, чтобы получить напоминание, что нет ничего плохого в том, чтобы делать все в своем темпе. Но я не «забочусь о себе», пф. Так что мы просто сидим за столом, потягивая чай и обсуждая завтрак. Или, по крайней мере, он обсуждает завтрак, обращаясь ко мне, пока я пытаюсь разобрать узоры на дне своей чашки, чтобы обрести мудрость чаинок о том, какой адище ждёт меня дальше. Похоже на крест, что, уверен, Анафема еще проинтерпретирует как какие-то новые муки, которые мне еще только предстоят. — Когда я сам немного расшалюсь, — тем временем рассказывает аудитории мой персональный ад, — я предпочитаю начать с того, чтобы съесть часть своего обычного завтрака, но кончить на том, чтобы проглотить ложечку сладкого мёда. А что насчет тебя, Энтони? Никто на работе не зовет меня Энтони, и я шокирован, что он делает это на телевидении. Никто бы не стал воспринимать всерьез Энтони, но, к счастью, все, кого я знаю, сейчас, вероятно, спят, так что, скорее всего, волноваться мне не о чем. — А? — переспрашиваю я, хотя прекрасно услышал вопрос, и, конечно же, делаю это не из надежды, что он повторит фразу про то, как проглотит и кончит. — Что доставляет тебе удовольствие в завтраке? Уверен, он подбирает слова таким образом специально для меня, и я искренне не понимаю, как побить его в этой игре. Это МОЯ игра, а выигрывает он, потому что я не могу его просчитать, и я вообще напрочь позабыл, как быть соблазнительным, и неподобающим, и не заботящимся о том, что подумают другие. — Эм-м, да я не особенно завтракаю. — Как же так? — и меня ничуть не удивляет, что он один из тех, кто считает, что «завтрак — самый важный прием пищи». — Нельзя сохранить такую фигуру, объедаясь. Да-а, не лучшая моя работа. Я слишком ушел в себя, и что хуже всего — это вспышка разочарования на его лице. Я порчу его шоу? Это хорошо или я исполняю свою пешечную роль в плане того великана? Или же я сейчас собираюсь сказать что-то только из-за того, о чем так счастливо НЕ ДУМАЮ?.. — Но, думаю, можно сказать… что мне нравятся груши. Я считаю их совершенно исключительным фруктом. Он немного воспрял духом, и черт возьми, я ненавижу себя за то, что рад этому. Пропащий я человек… — В самом деле? — Ага. Яблоки вечно зазнаются, типа большой финал алфавита и все такое, но на самом деле они просто хулиганы фруктового мира. Никто не проклинал человечество за поедание груш, верно? А они слаще, и есть их проще, и вообще, я хочу указать на то, что у алфавита нет какого-то логичного порядка, так что предлагаю снести «я» куда-нибудь в район дэ-е-ё, а закончить уверенным э-ю-г. Он улыбается мне, словно просто в восторге от чуши, которую я несу. Зрители тоже — они смеются, и не в привычной мне ехидной манере, а радостно, как будто согласны со мной; как будто бы я им не враг. — Что ж, ты точно питаешь к ним определенную страсть, — говорит он, я знаю, специально для меня. — Но что до меня, ничто не заменит стакан свежевыжатого бодрящего яблочного сока, чтобы начать новый день, или кусочек горячего яблочного пирога на губах. Губы. Горячий. Пирог. Нормально, что меня возбуждает этот разговор? — Итак, Энтони, ты же и сам заядлый садовник, не так ли? — он сменяет тему так быстро, что я за ним не поспеваю, врезаясь в ментальные стенки новых обстоятельств, которых секунду назад еще не было. — Разве? — не особо уверен, кто или что я в данный момент. Все, что я знаю, — так это то, что я в прямом эфире и не могу позволить себе выглядеть полным болваном, снова разволновавшись из-за этого чехла для чайника. — Не сказал бы, что обладаю каким-то особым талантом к садоводству, скорее уж строгим и понятным режимом, которого мои растения должны придерживаться. — Ох боже, надеюсь, ты будешь ко мне снисходителен. Наш сад далек от совершенства, и уж точно не строго организован, но мы все равно его любим. Он ведет меня ко второй сцене, на которой находится небольшой садик. Ничего из этого тут не растет, разумеется, но они вложили кучу усилий в то, чтобы он был поистине прекрасным. Он нагроможденный и хаотичный — прямая противоположность моему собственному саду. Но виноградные лозы взбираются по шпалерам, завезенная почва приятно пружинит под ногами, и пахнет тут прямо как дома. — Добро пожаловать в мой маленький рай на Земле, Энтони. — Ш-ш-ш-ш, — отвечаю я, и зрители снова смеются. Я реально начинаю переживать, что могу быть очень обаятельным и смешным. — И правда, —ласково говорит Азирафаэль. Негодяй. — Я надеялся, что сегодня ты поможешь мне собрать пару букетов. — Э-эм, ну я, честно говоря, в букетах не особо… — Глупости. Все знают, какой у тебя фантастический вкус, и здесь, на шоу «Доброе утро, мои дорогие», что мы всегда говорим? — Я, эм-м… — Любая попытка — лучшая попытка! — скандирует аудитория, как прихожане в церкви — священный стих. Все это настолько благотворно, что несмотря на то, что я ненавижу и его, и эту ситуацию, и то, что я бодрствую, и всех этих зрителей, которые чуть ли из штанов не выпрыгивают от радости, я соглашаюсь. Я знаю названия некоторых цветов, но большинство из них мне незнакомы. Азирафаэль стоит рядом, глядя на мои руки, пока я выбираю разные стебельки — не особо задумываясь о конечном результате, как обычно. Он избрал сегодня очень розовую цветовую схему. Розы, тюльпаны, гвоздики — все с мягкими, раскрывшимися бутонами — будто издеваются надо мной. Зная, какой он негодяй (о чем весь остальной мир, похоже, даже не догадывается), я понимаю, что это проверка. Он улыбается и издает тихое «У-у-у!», когда я тянусь за фиолетовыми цветами, чтобы добавить их к своим красным и розовым. Он подталкивает ко мне вазу с гардениями, когда я уже думаю, что закончил, и я без задней мысли добавляю несколько цветов из нее. Я уверен, что любой флорист, увидев мои старания, орал бы в агонии на телевизор. Вот он я, зверски уродую искусство, которому он учился годами, основываясь лишь на своих цветовых предпочтениях и малейших реакциях своего ведущего. Он крайне неряшливый — мой букет — и я уверен, что цветов в нем либо слишком много, либо слишком мало. Вероятно, сюда просится больше зелени, но в него уже столько всего понапихано, что я не знаю, на чем остановить взгляд. Хотя должен признать, собирать его и правда было приятно. Азирафаэль негромко трещит, описывая, что делает со своими цветами, то и дело отвлекаясь на лирические отступления о дивных чудесах природы и прочей чуши. Я просто стараюсь держать язык за зубами и не быть полным уродом, так что не произношу ни слова. Я собираюсь добавить последний штрих — ленточку, которой свяжу все вместе — и, как и предсказывали чайные листья, проклятье свершается, и вместо ленты я ловлю его руку. А всё так хорошо шло: я был спокоен во время болтовни за завтраком и сбора букета, все это время оставаясь объектом его пристального внимания — почти не думая о том, что едва ли все его гости чувствуют себя так же, когда он на них смотрит, — почти не думая о том, что я запросто мог бы привыкнуть к этому чувству защищенности, оптимизма и радости. Но затем мои пальцы натыкаются на его руку, ожидая найти там ленту, и он резко втягивает воздух, и этого оказывается достаточно, чтобы я… — Нгк. Уверен, ради этого момента все и было задумано. Я бы сам так и сделал — взял дурака, который уже успел опозориться, привел на свое шоу и вынудил повторить свой идиотизм перед моими камерами, где моя команда сможет приблизить, поправить и переложить его позор в приставучую песенку. Я играл бы ее на заставке программы целую неделю, я собрал бы из нее рождественскую версию, и включал каждый раз, когда он появится в новостях. Я продавал бы атрибутику и диски с записью, и снял бы видеоклип. Я бы ни за что не позволил ему об этом забыть. Но Азирафаэль кашлянул как раз вовремя — легкая помеха в идеально выверенное время, и этого оказывается достаточно, чтобы скрыть мой крошечный миг идиотизма. — Выбирай первый, Энтони, — говорит он негромко, жестом предлагая мне взять ленту, как ни в чем не бывало. Я так и поступаю, завязывая неуклюжий бантик на своих стебельках и объявляя их произведением современного искусства. Я идиот. Нам всем это известно. И поскольку я идиот, именно в этот момент я решаю посмотреть на него. Он завязывает единственный необыкновенно затейливый узелок на своем собственном букете мягкими бледными пальцами. Ласковые желтые хризантемы, ромашки, гвоздики слегка подрагивают в его изящных руках, пока он возится с узлом. — Ничего, в другой раз получится лучше, — говорю я ему и его идеальному букету. — Может, добавишь еще несколько дюжин сортов. Чтобы стало повеселее. Зрители снова смеются, но не издевательски. Это наша общая шутка, и все в зале ее разделяют. И у меня с ним в этом тоже есть своя личная шутка, но я не уверен, что кто-нибудь еще ее понял. — Превосходно, — произносит Азирафаэль своим тихим нежным голосом, к которому я уже почти привык. — Что ж, может, тебе стоит вернуться сюда еще раз и снова показать нам, как это делается. — Не вопрос, — выдает мой злосчастный рот, прежде чем я успеваю задуматься о том, на что, черт возьми, соглашаюсь, а также понять, что вся аудитория и все камеры тоже меня сейчас слышат. Злосчастный рот! — Замечательно! — восклицает он, довольный, как кот, объевшийся сметаны. — В следующем сюжете кто-то из наших удачливых зрителей получит эти чудесные букеты и поездку в Саут-Даунс, вот счастливчики. Но сначала давайте послушаем Уриэль с прогнозом погоды! Камеры выключаются: Уриэль, синоптик, начинает вещать на другом конце студии, и софиты над нами гаснут. Азирафаэль улыбается, глядя на меня, и мне очень хочется улыбнуться в ответ, поэтому я свирепо смотрю на него. — Не смотри на меня так, Кроули, — шепчет он себе под нос, поправляя микрофон. В его исполнении это самый опьяняющий звук, и он возвращает меня к мыслям, о которых я, черт возьми, не думаю. Даже сейчас мне ничего не приходит на ум — никакого удовлетворительного ответа этому озорному сказочному созданию, которое открывает свою истинную натуру лишь мне. Вместо этого я только пялюсь на его губы, которые сменяют свою обычную радостную улыбку на что-то, предназначенное лично для меня. — Пойдём, дорогой мой, нам надо еще закончить шоу.

* * *

Когда шоу завершается, Азирафаэль приглашает зрителей подняться на сцену, чтобы сфотографироваться и поболтать. Некоторые из них, похоже, завсегдатаи, другие пришли в первый раз. Все они в восхищении, и он, кажется, искренне счастлив встретиться с каждым из них. Но меня это не касается. Я вылетаю из этой студии настолько быстро, насколько только могу. Мой телефон переполнен сообщениями — одно из них от Анафемы, но оно точно может подождать, пока я не окажусь подальше от этого места: вон из студии, быстро в машину и поскорее домой, в свою мрачную и пустую квартиру, где всё устроено так, как я люблю. Я покидаю площадку прежде, чем кто-нибудь попытается меня остановить. И лишь тогда задумываюсь о том, как отсюда уеду: может, мне организовали машину? Надо с кем-то поговорить? Аргх, нет. Просто возьму такси, или сяду в автобус, или поймаю попутку, или пойду пешком, или… Одна черная машина на парковке внезапно включает двигатель. Дверь открывается. Меня похищают, не могу поверить! Наверное, надо бежать. Может, это тот человек-статуя или киллер, которого он нанял, чтобы от меня избавиться — теперь, когда я ему больше не нужен… А, нет, это просто Анафема. Она уткнулась носом в айпад, как обычно, и очень понимающее выражение красуется на ее лице. Может, всё же сбежать?.. Но я слишком ленив, и сейчас всего 11:30. — Что ж, это определенно был интересный выпуск, — говорит она, жестом приглашая меня в надежный оплот автомобиля, в котором я планирую прятаться вечно. Ну или по меньшей мере столько, сколько займет поездка по проклятой М25 до моей чудесной мягкой кроватки. — Заткнись. Я собираюсь вздремнуть. — Не вопрос, дорогой мой.