Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Твиттер с нетерпением ждёт сегодняшний вечер. Я — нет. Сегодня мне нужно будет выйти в эфир и провести шоу, гостем на котором будет мой соперник, моя диаметральная противоположность, отравляющий мою карьеру человек-плед. О, и мы переспали, и, если кто-то об этом узнает, нас обоих уволят. Интересно, как быстро мне удастся достать транквилизаторы? Если кто и может запросто их раздобыть, так это незначительные телезвёзды вроде меня, верно? А, к черту, пока их найдешь, уже будет поздно. А вот билеты на самолет… — Кроули? Анафема встала в дверях моей гримерки. Она смотрит на меня этим своим всезнающим взглядом, будто прям в душу заглядывает, и я боюсь случайно сболтнуть лишнего. Клянусь, я не дал ей (да и вообще никому, черт возьми!) ни единого повода для подозрений, но у этой женщины какой-то особый нюх. В любом случае, у нас и был-то всего один раз. Ну ладно, два. Но если это случается в один день, то считается за один! Черт. — Ана, — я пытаюсь улыбнуться, но, судя по отражению в зеркале, скорее выгляжу так, будто меня мутит. Я мог бы сказаться больным! Отличная идея, ну или по крайней мере потенциально отличная, вот только скорее всего мне на замену поставят Лигура или Голода… или даже, чем черт не шутит, вытащат Мэри Таратору с новостей и все шоу сплавят ей. Вот это было бы просто идеально. Ну нет. Я в порядке. — Ньют говорит, Азирафаэль скоро будет здесь, — говорит Ана, по привычке уткнувшись в айпад, будто в нем сокрыты все тайны вселенной. — Ньют? — Агент Азирафаэля, — она улыбается, и снова появляется это выражение! Что-то таится в ее идеальной улыбке — некий намек на великое зло. Ну и ладно. Она уже все знает, значит можно и обсудить. Аргх. — Ана, нам надо поговорить, — она помрачнела (как и все нормальные люди, когда слышат эти слова), как испортившаяся погода, или… как фильмы о Гарри Поттере?.. — Ладно, Энтони, я понимаю… в духе полной открытости, полагаю, что надо, — говорит она, будто не видит меня насквозь вообще всегда. — Да, я… — Да не смотри ты волком. Мы были всего на паре свиданий, и я не считаю, что может возникнуть какой-то конфликт интересов. Что, простите? — Что, прости? — говорю я. — Я и Ньютон. — Ты и Ньютон? — Да, Кроули. — Кто такой Ньютон? — Агент Азирафаэля. — О, я это знал, — и она определенно считает до десяти, чтобы меня не пристукнуть. Упс! — Да. Мы познакомились, когда ты приходил на шоу Азирафаэля, и я позвала его на свидание. — О, ясно, — если задуматься, полагаю, это объясняет ее легкую самодовольную улыбку по дороге обратно в Лондон и странное мечтательное поведение с тех пор. Значит это вовсе не из-за меня! Так это почти победа. Она понятия не имеет! Если я смог одурачить Анафему (натуральный человеческий детектор лжи), значит и весь остальной мир ничего не узнает. У нас и правда может получиться. — Я решила, что это не будет проблемой, раз уж вы с Азирафаэлем спите вместе. Вот ведьма! — Что? На что это ты… — но вранье действительно никогда не было моей сильной стороной, и даже я сам себе не верю. — Ладно, да, но тебе нельзя никому об этом рассказывать. — Кроули, я твой агент. Если тебе не заплатят — мне не заплатят, — и, в общем-то, поэтому я ей и доверяю. — Всегда знал, что ты со мной из-за денег, корыстная ты ведьма. — Если сможешь сказать, сколько ты мне платишь, я соглашусь получать на двадцать процентов меньше. Эм-м. Ладно, ну… Я могу… Вероятно, не меньше… — Ладно, оставь свои деньги себе. Но держись подальше от моих драгоценностей! — Да нет у тебя никаких драгоценностей. — Ты уже с ними смылась?! — Ты случайно не пытаешься избегать какого-то важного разговора? Что ж, здесь она меня подловила. Ана очень изящно опускается на диван. Моя гримерка, в отличие от некоторых, очень приятная и уютная. Стены окрашены в черный (лучший цвет), а все поверхности прекрасно подходят для сна, так что сидеть на них тоже удобно. И это делает мою полную неспособность спокойно устроиться еще более безосновательной, и Ана выглядит взволнованной, пока я наворачиваю круги по комнате. Из-за чего я начинаю нервничать только сильнее. — Мы не успели это обсудить. — Что? — Ну, ему нужно было рано уехать на работу, а Твиттер не лучшее место для подобного разговора, так что… Ее телефон провибрировал. — Они здесь. Хочешь выйти и встретить их у ворот? Вспоминаю о том, как Азирафаэль встретил меня у дверей машины, и мой желудок вновь вытворяет всякие странности. Я никогда не встречал приглашенного гостя у машины, и если начну сейчас, это будет выглядеть самую малость чертовски подозрительно, даже если забыть обо всем остальном. — Нет, — трясу я головой. — Но, эм-м, приведи его сначала сюда, ладно? — Не вопрос.

* * *

Ана ушла, а я все никак не прекращу метаться по комнате. Под ложечкой сосет. Это точно не нормально! Нельзя же переспать один раз, а потом вот так сходить с ума? В Тиндере пришлось бы добавить прямой чатик со скорой, если бы все так себя чувствовали. Просто я гребаный идиот. Конечно, у меня было несколько дней, чтобы обдумать этот момент, но я так и не решил, что скажу ему. Я мог бы назвать это ошибкой, но он раскусил бы обман в два счёта. Я мог бы сказать, что нам, вероятно, не стоит это повторять, что чертовски верно, но совсем не весело. Может, я и не знаю, сколько плачý Анафеме, но думаю, она заслуживает прибавку, поскольку дверь просто открывается без стука, а значит он меньше времени провел в коридоре, и меньше шансов, что его кто-то заметил. С другой стороны, теперь я оказываюсь лицом к лицу с Азирафаэлем без малейшего предупреждения. Очевидно, мое волнение по поводу того, что сказать, было совершенно напрасным, поскольку мой рот точно знает, что делать, и слова для этого не нужны. Я прижимаю его к двери за считаные секунды, с пугающей легкостью воспроизводя тот эпизод на моем диване. М-да, умею я решать непростые вопросы. Хотя меня все происходящее крайне тревожит (несмотря на то, что я выступаю инициатором), Азирафаэль, кажется, просто принимает это как данность, будто на него то и дело набрасываются на входе в комнату. Так, лучше об этом не думать. Наслаждайся-ка лучше моментом, шут несчастный.

* * *

Как только я слегка остываю (Азирафаэля мне, кажется, так и не удалось взволновать, несмотря на все мои старания), мы переводим дух. — Добро пожаловать на шоу. — Твоих дурацких камер тут нет, я надеюсь? — и я весьма рад доложить, что дыхание у него хоть чуточку сбилось. — Я выбрал эту комнату именно потому, что она слишком далеко от студии — никакой кабель не дотянется. Расположение твоей в этом смысле идеально, так что не упусти возможности натворить глупостей, когда там окажешься. — Спасибо за предупреждение. Я все еще прижимаю его к двери и практически не оставляю никакого личного пространства, но, похоже, его это ни капли не волнует. Он даже наслаждается возможностью неспешно, но целомудренно поцеловать меня, перед тем как отпрянуть. Несмотря на изобилие непристойностей, которые мы уже успели друг с другом проделать, этот намеренный поцелуй кажется откровенно порнографическим. Азирафаэль усаживается на диван, чрезвычайно довольный собой, скорее всего — потому что видок у меня тот еще, и я все никак не успокоюсь. Мне хочется снова нервно зашагать по комнате, но как-то неловко делать это при нем, так что я просто мешкаю и переступаю с ноги на ногу. Он все равно разглядывает обстановку, так что вряд ли хоть что-то заметил. — У тебя весьма минималистичный стиль, — кто-то еще вложил бы в эти слова свою оценку — хорошую или плохую — но в устах Азирафаэля это просто утверждение. Мне это нравится. — Что угодно выглядит минималистично по сравнению с твоей гримеркой, — фыркаю я, стараясь скрыть, как меня порадовало его замечание. — Подожди, пока увидишь мою квартиру, — и это определенно очень соблазнительное предложение, имеющее весьма интересный эффект на мою нервную систему. Но… — Кстати, об этом… — Ты собираешься мне сказать, что это было ошибкой, которую нам не следует повторять? — в этой фразе оценка присутствует, но не та, которую можно было бы ожидать. Он выглядит так, будто вот-вот рассмеется. — Эм-м, ну да, что-то типа того. — Кроули, дорогой мой. Я был бы почти готов в это поверить, если бы ты не накинулся на меня с порога, — нахальное он все-таки создание. — Это не имеет значения. — Мне кажется, имеет, — он ухмыляется мне, прекрасный негодяй. — Ты можешь потерять работу, — отмечаю я. — Как благородно. — И я тоже! — его спокойствие и правда выбивает из колеи. — Дорогой Кроули, тебе никогда не приходило в голову, что жизнь — это не только работа? — он переплел пальцы и положил на них подбородок, подняв на меня взгляд: голубые глаза смотрят с напряжением, что-то во мне выискивая. А ответ на его вопрос, я полагаю… Бля, ну нет, не приходило. Я работаю шесть вечеров в неделю. Днём я отсыпаюсь после работы. Выходные обычно провожу в командировках. Все мои друзья — коллеги по работе… ладно, все мои друзья — это Анафема. Во всех своих поступках я принимаю во внимание свою работу и свой бренд — и да, отчасти он правдив и действительно обо мне, но в то же время… что, если бы я захотел сходить на обед с ярко-желтой сумкой? Не то чтобы мне очень хотелось, но я бы никогда так не поступил, потому что, если бы кто-то меня сфотографировал, я оказался бы тем парнем с ярко-желтой сумкой… — Тебе хотя бы нравится, Кроули? — добавляет он более мягким тоном. — Что? — Твое шоу. Оно тебе нравится? — Я… Сомневаюсь, что он пытается со мной воевать, хотя каждая наша встреча кажется мне настоящей битвой. Думаю, он и сам только что осознал, что я никогда прежде об этом не задумывался. Мне нравится быть знаменитым. Конечно, отсутствие анонимности — это отстой, и, я полагаю, некоторые могут назвать невозможность завести с кем-то эмоциональную связь «проблемой», но во всем остальном это здорово. Мне много платят, и это весело. Я встречаю кучу знаменитостей, и, конечно, они меня ненавидят, но они обо мне хоть слышали. Ну в смысле, разумеется, это не совсем то, чего я хотел, когда пошел работать на телевидение, но «Прямой вопрос» никому не нравился, а теперь мои рейтинги на высоте. Блядь, мне это хоть нравится? — Знаешь, у тебя есть прекрасная привычка докапываться прямо до корня моих бед. — Рад стараться. И честно, эти его интонации чертовски отвлекают от темы… — Мне, пожалуй, пора. Будет выглядеть подозрительно, если я пробуду здесь слишком долго. — Верно. — Кроули? — М-м?.. — Ты в порядке? — Да, прости… Я просто буду рад, когда все это закончится. Не уверен, что я подразумеваю под «всем этим», но в том-то и заключается вся мощь нашего великого языка. Оно может значить все, что захочешь, детка, и прямо сейчас я хочу, чтобы это звучало чертовски расплывчато, и мне не приходилось задумываться о большем. — Хм-м, я же не ввязываюсь в совсем уж серьезные неприятности, а? Он стоит у двери и кажется чопорным и спокойным, но в его позе и голосе чувствуется определенное волнение — и это все равно что удар под дых. Понимаете, по-хорошему я должен ответить «Разумеется, ввязываешься, тебя ждут пауки на плече и прыжки из-за угла, твои детские фотографии и старые расистские твиты, и несколько раундов игры «Угадай, чей сосок», и я собираюсь по кирпичику разобрать твою совершенную личность, так чтобы никто и не вспомнил о моем проклятущем унижении, а распорядители этой дурацкой награды за достижения решили отобрать ее у тебя и передать мне, и ты продолжишь жить с этим позором до конца своих дней». В ночь церемонии у меня было множество чудесных идей касательно того, что бы я сделал, попади он на мое шоу. Ни одна из них не включала в себя вот это все. Ладно, вообще-то, парочка включала, но я тогда старался об этом не думать, и в любом случае я не особо доверяю Кроули-скандалисту. Он принимает ужасные решения. Вместо этого я отвечаю: — Всё будет в порядке. Я об этом позабочусь, — и говорю это искренне. Просто начинаю ненавидеть себя в пять раз больше.

* * *

Я начинаю через 10 минут. Зрители уже на местах, смотрят онлайн-трансляцию из гримерки Азирафаэля, впрочем, уверен, им скучно, ведь я предупредил его о камерах перед самым уходом. Он занимается тем, что фотографирует там награду за достижения в жизни, которую, разумеется, притащил с собой. Гениальный засранец! Раздается стук в дверь: вероятно, это Анафема пришла перекусить в моей гримерке, пока я страдаю на сцене. — Дэ-э, —ленюсь я открывать рот на целую «а». Дверь открывается, и вы только гляньте — не Анафема. — Привет, — это Адам. — Привет, пацан, чо-как? Он выглядит нервным, что и меня заставляет понервничать, ведь по-любому его прислали продюсеры, чтобы сказать, что в моей гримерке все-таки спрятана камера, и теперь у них есть запись, на которой я обжимаюсь с мелкой чопорной гирляндой, и делаю кучу всяких других сомнительных вещей… о боже, что же такого они могли еще там увидеть?! — Выкладывай. — Извините, просто… Уэнслидейл… — Кто? — Один из стажеров, сэр. — Да зови меня Кроули, бога ради. — Ладно, Кроули. Ну, Уэнслидейл подслушал, как Хастур и директор канала, — ему и в голову не приходит сказать «мой отец», — что-то запланировали на сегодня. Для мистера Фелла. Это хорошо. И в то же время плохо. В любом случае, надо будет еще раз проверить свою гримерку на наличие камер. — Полагаю, вряд ли в их планы входят букет и коробка конфет? — Не входят, — кивает он. — Ясно, — черт возьми, когда я стал относиться к этому настолько серьезно? Когда я вообще стал хоть как-то к этому относиться? Когда подслушал, как тот здоровяк что-то замышлял против Азирафаэля, или еще раньше? Как же это выбивается из бренда... — Адам. — Да? — Они хотят меня вышвырнуть? — и я знаю, что не должен просить совета у рандомного пацана, в особенности у рандомного пацана — сына директора канала, но, если кто и знает, так это он. — Кто? — Ну эти, большие шишки, адские псы… — Честно сказать, не уверен. Некоторые из более мелких… шишек — хотят… Начальство просто хочет видеть результат, как мне кажется, — он пожимает плечами. — А ты смышленый парень. — Спасибо, — он задирает нос, и это очаровательно. Если через месяц у меня все еще будет работа, куплю ему лимонных леденцов, что ли… — Сколько стажеров у нас работает? — Три. — Поможешь мне кое с чем?

* * *

Играет музыка. Зажигается свет. Зрители аплодируют. Я выхожу на сцену — ликование усиливаются. Я даже не вижу толпу. Свет застилает глаза, как всегда. Я даже камеры с трудом различаю. Сейчас самое время. — Кто-то из вас мог следить за тем, что мы называем «НГКонфуз». Радостные возгласы. — Я смотрю, вы про него слышали, — что-то не так. Кроули-из-телешоу все никак не появится. Здесь только я, и я ужасен в таких делах. Обычно он не опаздывает. Я честно не могу припомнить, когда в последний раз я сам ментально присутствовал на сцене (вот только на самом деле могу, и это тот самый кошмар, с которого все это дерьмо началось), и начинаю самую малость паниковать. Что бы сказал Фредди Меркьюри? Шоу должно продолжаться. — Итак, сегодня у нас особый гость. Давайте-ка поприветствуем нашего доброго друга, Ази Фелла! Он поднимается на сцену, и не так-то просто игнорировать тот факт, что когда я в последний раз видел его входящим в комнату, то в момент оказался на нем, но к счастью, поднимается в этой ситуации только Азирафаэль. Выглядит он и правда хорошо: все так же немного похож на прихватку, но в этой своей очаровательной манере. Он слегка машет толпе, и я к удовольствию зрителей закатываю глаза, но это далеко от моего обычного представления. Я понятия не имею, куда запропастился тот другой парень. Парень, который умеет стоять перед толпой и болтать. Сейчас же здесь, перед камерами, только я и человек, с которым я пару раз миловался, и часть меня пытается не допустить катастрофы, а другая гадает, почему я вообще этим занимаюсь, если очевидно, насколько сильно я все это ненавижу. — Спасибо за приглашение, — говорит он мне, как будто мы просто болтаем на ток-шоу, что, в общем-то, так и есть, но дело не в этом. — Что ж, спасибо, что пришел. Чаю? — Ох, да, спасибо! — Я слышал, ты предпочитаешь Даржилинг? — от тебя же, голого в моей постели. — Я к нему неравнодушен. — Ну, уверен, тебе понравится этот купаж, — я стараюсь, чтобы это прозвучало игриво, но, кажется, звучит скорее зажато. Я и чувствую себя немного зажатым. Мой старый сфинктер будто в узел завязался. Я чувствую, как камеры приближаются, когда я передаю ему напиток — в бумажном стаканчике на вынос, выглядящем настолько подозрительно, что я удивлен, как он это не выкупил. Я, честно говоря, чувствую легкое облегчение, что этот розыгрыш от Хастура настолько детсадовский, и надеюсь, что смогу раскусить и другие его подлянки. Пока я пью воду, Азирафаэль готовится к первому глотку своего «чая» и… Выплевывает его обратно в стакан. Кто бы знал, как много самоконтроля требуется, чтобы не привлечь внимание к тому, насколько на него это не похоже. — О господи, что это такое?! — ладно, поймите меня правильно, некоторым нравится соевый соус, но сомневаюсь, что хоть кого-то порадует горячая соевая подстава вместо ожидаемого восхитительного Даржилинга. Всё же это было лучше других вариантов, и стажеры расстарались, как могли. — Тебя заправили, — повторяю я то, что мне приказывает сказать голос в ухе — как будто «заправить кого-то» не лишено всякого смысла. Типа так нам вкуснее будет его сожрать? Бред. — Прости? Заправили? А. А, это… оригинально, — я наблюдаю, как понимание отражается на его лице, и он осторожно ставит стаканчик на стол, пока зрители продолжают смеяться. Поразительно, чем развлекают людей в наши дни. Кроули-из-шоу так и не показался, так что тут только я и Азирафаэль. И я очень стараюсь сохранять задор, но это чертовски сложно, когда всё, чего я на самом деле хочу, — открыть всем глаза на то, что всё это полная лажа. Азирафаэль сломал во мне что-то своим дурацким «тебе это хоть нравится», говнюк. О, эту злость я могу использовать. Что ж, давай поиграем, мой маленький сексуальный антиквариат…

* * *

Все прошло удачнее, чем я на нервах опасался, даже несмотря на некоторые сюрпризы от Хастура. Азирафаэль прекрасно подыгрывал. Где ему приходилось солгать, он лгал с удивительной легкостью. Где нужно было просто принять удар, он подставлялся, и потом дружно смеялся вместе со всеми. Он предпочел откусить кусочек бычьего пениса признанию о том, кто из гостей его передачи нравится ему меньше всего. Он поцеловал пришедшую на шоу старушку, которая назвала себя его самой большой поклонницей. Он даже вызвался произнести после рекламы свою собственную речь, в которой предложил мне одолжить его награду за достижения в жизни для фотки в Инстаграм (негодяй). Что касается планов Хастура, Адам и компания были на высоте. Банка краски для волос, которая должна была упасть с потолка, была успешно заменена на какой-то концентрированный сок — гениальный ход с их стороны, правда, оказавшийся весьма волнующим для меня, когда Азирафаэлю пришлось снять пиджак. Худший вопрос бесследно исчез из колоды карт для «Я никогда». Актер, нанятый для внезапного выпрыгивания, так и не нашел дорогу на сцену, а телесуфлер загадочным образом сломался. На последнюю рекламную паузу мы, похоже, выходим без потерь. И, очевидно, это именно то, что все говорят перед тем, как случается худшее и весь их упорный труд идет насмарку. Но не в нашем случае, ведь я непобедим. — С возвращением! У меня в гостях все еще невыносимый анахронизм Азирафаэль Фелл, и мы собираемся сыграть в гениальную маленькую игру, которая называется «Я бы предпочел». Взбудоражен? — Я боюсь отвечать «да» на этот вопрос, — отвечает он честно, вызывая у аудитории смех. Кроули-из-шоу, видимо, решил взять выходной, но в какой-то момент нам и правда стало весело. Кто бы мог подумать? Конечно же, я понимаю, почему… может, я и эмоционально зажатый идиот, но даже я могу сложить два и два. Просто мы накатили в перерыве. Экран за нами загорается графическим интерфейсом игры. Зрители ликуют — им нравится эта часть. — Ну, ты знаешь, как все устроено? За каждый вопрос, на который ты не ответишь, мы забираем тысячу фунтов из запланированного пожертвования в любую благотворительную организацию по твоему усмотрению. — Когда ты так ставишь вопрос, звучит гораздо хуже, — вздыхает Азирафаэль. Его щеки слегка раскраснелись, и он то и дело откидывает кудряшки с лица. И я залипаю… — Кроули, начинай игру! — орет голос в моем ухе. Так, ладно… — Первый раунд! На экран выскакивает фотография Королевы и Принца Филиппа рука об руку, вызывая у зрителей смех. — Ох, трудный выбор! — смеюсь я. — И под «я бы предпочел» имеется в виду… — Трахнуть, да, — зрители веселятся. — Но ты можешь сказать «познать в библейском смысле», если это больше подходит твоей нежной натуре, — я-то знаю, что это не так. — Что ж, они оба — чудесные варианты, но я думаю, я выберу… я надеюсь, это не будет государственной изменой, хотя уверен, она поймет, это же для благотворительности… я выбираю Ее Величество Королеву. — Это проливает новый свет на твою коллекцию марок. — Что?.. — Дальше! Картинка снова сменяется: веселый звуковой эффект, и появляются новые альтернативы, на этот раз — выбор между двумя вызовами. — Ты бы скорее предпочел прочесть свою последнюю смс на телевидении прямо сейчас или позволил мне отправить сообщение кому-либо из твоих контактов? — И мне действительно надо что-то из этого сделать, да? — Или прости-прощай тысяча фунтов для детской больницы, — он посылает мне очень сердитый взгляд. — Боже мой, да я бы телефонный справочник тебе не доверил, не говоря уже о моих личных контактах. Ладно, можешь прочитать мое последнее сообщение. Азирафаэль вытаскивает телефон из кармана и вручает его мне. — Кого-нибудь удивляет, что у него Нокиа? — Она надежная, — это вызвало несколько одобрительных возгласов. — Ага, — говорю я, открывая его сообщения. Я внезапно осознаю, насколько же дико делать такое в прямом эфире с человеком, с которым ты спишь, но мы стараемся об этом не думать. По большей части я просто рад, что мы не обменивались номерами. Последнее, что нам сейчас нужно — это зачитать на телевидении мою собственную адресованную ему сексемеску (не то чтобы я стал такое писать). — Кто такая Мария? — О, чудесная леди. Я помог принять роды ее сына несколько лет назад. — Погоди, что? Ты принимал роды? — Я помогал. Она и сама прекрасно справилась. Я в основном просто усмирял ослов, — и я понимаю каждое слово в отдельности, но всё вместе это звучит как полная ахинея, а он сам вовсе не кажется захваченным этой маленькой историей. — Ослов? — Долго рассказывать. Что говорит Мария? — К этим ослам мы еще вернемся. Так, Мария говорит, что увидела тебя в телевизоре. Привет, Мария! Она же знает, что у тебя есть свое собственное шоу, правда? — О да, просто она не большая поклонница, — говорит он радостно. — Привет, Мария! Надеюсь, ты в добром здравии! Телефон в моих руках пиликает. — О, еще одно от Марии. Она говорит «о боже, я в телевизоре». Как мило. Большой день для Марии, но скучновато для всех остальных. Дальше! Азирафаэль предпочел Тейлор Свифт Леди Гаге, решение проблемы голодания в мире — правам женщин, и быть сверху, а не снизу («Как на двухъярусной кровати?»). Из-за первой камеры Адам дает отмашку, что пора закругляться. Мы почти пережили это испытание. — Ладно, у нас есть немного времени на последний вопрос… — Не уверен, что вынесу еще хоть один, — признается он безнадежно, хоть и не без доли юмора. Очевидно, он тоже рад, что всё почти закончилось. — Ладно, последний! Веселый звуковой эффект, экран сменяется, и начинается последний раунд. И это вновь вызов… Ох, блядь. Хастур, сука! Зрители шумят, смеются и вопят, ну еще бы! Голос в моем ухе что-то говорит, но я готов скорее раскрошить проклятый наушник, чем прислушаться к нему. — Кроули, читай вопрос, черт бы тебя побрал! — это Хастур. Я вижу, как он шипит в микрофон Адама, стоя за первой камерой. И это лишь одна из многих камер в этом зале. Проклятье. — Ничего себе, какие варианты, — я ненавижу эти слова. Я ненавижу, что произношу их. Я должен уйти. Или позволить ему уйти. Сделать хоть что-то. — Вызов первый: раскрой, что ты прошептал мне в вечер вручения наград. Вызов второй: подставь губки. На самом деле там написано «поцелуй Кроули», но убейте меня, если я опущусь до того, чтобы произнести это вслух. Понимаете, в чем проблема... Если он решит рассказать, что тогда прошептал, его уволят. Если он выберет другой вариант, это будет выглядеть подозрительно, как будто он что-то скрывает, да еще и… ну понимаете… это, конечно, ничего страшного, но… не… а если он откажется выбирать, то это все равно что на весь мир проорать, что тут скрывается какая-то тайна. И я ни черта не могу с этим сделать. Если я попытаюсь помочь, это сделает нас сообщниками по сохранению тайны — разве что только не подтвердит ее существование. И весь мой бренд, вся моя работа заключается в том, чтобы быть этим парнем — последним засранцем, так что мне приходится только смириться с этой чушью. Меня перемкнуло. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть Азирафаэль будет как всегда невозмутим. Он выглядит спокойно, и это дает определенную надежду, но по тому, как сжались его челюсти, я вижу, насколько напрягает его сложившаяся ситуация. Не то чтобы я хорошо разбирался в его мимике. — Честно говоря, я просто пытаюсь понять, какой вариант будет более неловким для тебя, — говорит он беззаботно, даже испуская легкий нервный смешок. Клянусь, я убью Хастура и спрячу его тело в мусорном баке. — Тик-так, — говорю я гнусно. Зрители буквально начинают скандировать «Це-луй! Це-луй! Це-луй!», как будто это может как-то повлиять на его решение. Хм-м… Это не повлияет на его решение, но определенно может повлиять на мое. — Если не выберешь в ближайшее время, я сделаю этот выбор за тебя, — кто-то в аудитории буквально визжит. Азирафаэль схватывает на лету. — Ох, дай мне еще секундочку… — упрашивает он. — Ну нет, тащи сюда свои губки, так я хоть что-то с этого получу. В кои-то веки репутация подонка себя оправдывает. Азирафаэль не может показать, что хочет этого (выпадает из бренда), не может сказать, что тогда прошептал (слишком выбивается из бренда), и не может быть причиной тому, что тысяча фунтов не пойдет на благотворительность (на километр отходит от бренда). С другой стороны, мой личный бренд… Зрители ликуют и свистят. Учитывая, чем мы занимались пару часов назад, это не должно быть настолько ужасно, но что-то в том, чтобы быть вот так загнанным в угол, действительно пробуждает кровожадность в отношении своего продюсера. Мне даже не приходится притворяться, что я этого не хочу — как и Азирафаэлю, и это видно. Все камеры направлены на нас, неловко стоящих посреди сцены: Азирафаэль выглядит смущенным, а я мечтаю об убийстве. Так что я делаю всё, что могу: хватаю его и вовлекаю в театральный поцелуй, едва прижавшись к его губам. Это очень напоминает какую-нибудь школьную «бутылочку», и я вновь вспоминаю, почему ненавидел всех, с кем учился в школе. Я отстраняюсь с громким чмоком, вроде тех, что дети дарят бабушке, и радостно гляжу в камеру, совершенно мертвый внутри. — На сегодня все! А теперь пошли вон. Камеры выключаются. Зрители продолжают шуметь. Я не могу заставить себя даже взглянуть на Азирафаэля. Где Хастур, эта ничтожная скользкая жаба?! На мое плечо опускается ладонь, прежде чем у меня появляется возможность умчаться и замочить его. Это, конечно, Анафема — как обычно, заботится больше о своей зарплате, чем о моей расплате — но полагаю, я должен быть ей за это самую чуточку благодарен. Хастура нигде не видно, так что я могу лишь воображать, что он (по праву) боится гнева, который на него обрушится, когда я в следующий раз его встречу. Адам нервно топчется на своем месте у первой камеры. Анафема сует мне под нос свой айпад и шепчет какую-то чушь о просмотрах и завтрашних договоренностях. Но самое интересное записано на экране: «Заканчивай как обычно. Мы привезем его к тебе» И честно, я бы заобнимал эту вещую ведьмочку!