Глава 6. Я убью Хастура
13 мая 2021 г., 20:40
Сейчас мы в машине по пути домой, и честно, я начинаю понимать Алису из Страны Сраных Чудес. Что-то я сам не свой, Уважаемая Гусеница, и уверен, что все мои проблемы решатся, если потребить немного грибов и разгневать монарха.
Собственно, с чем-то из этого, думаю, мы сегодня уже справились, и уверен, что и за вторым дело не станет.
Анафема рядом хранит гробовое молчание, и, честно говоря, я не помню, как она обычно себя ведет. Она всегда такая тихая? Я остро чувствую наличие телефона в кармане, но уверен, что не хочу сейчас заглядывать в Твиттер.
А вот добраться до глотки Хастура — одна из самых приоритетных целей. Я могу его уволить? А себя? Это то же самое, что уволиться или все же более драматично? Это хоть кто-то заметит? Не насрать ли мне?
О, смотрите-ка, я уже готовлюсь к следующему сезону «Прямого вопроса», за которым последует неизбежный спад популярности, и закончится всё моим появлением на панельном шоу с Джимми Карром, который попытается принизить и унизить меня на тв. Удачи тебе, Джимми, говнюк… может, я и мечтаю встретить Сьюзи Дент, но не такой ценой. Дудки!
И вот я дома. Подумать только, каких-то несколько часов назад я покидал это место, думая, что всё пройдёт всего лишь ужасно.
Анафема поднимается со мной, и это пугающий знак.
Если только она не живет по соседству, что вполне возможно, ведь она постоянно тут зависает, но маловероятно, особенно если учесть, что она следует за мной в квартиру.
— Насколько все плохо? — спрашиваю я, ища глазами бар и гадая, какого градуса потребует ситуация.
— Остальные скоро будут здесь. Нет смысла проходить через это дважды, — говорит она, и это значит «КОД КРАСНЫЙ, НАКАЧИВАЙСЯ РОМОМ».
— Нгк, — не удерживаюсь я, прежде чем схватить бутылку и проигнорировать бокалы. В такие времена не до бокалов!
В одном она ошибалась: проходит целых десять минут, прежде чем раздается стук в дверь, и отвечаю, это многовато рома для одного человека.
Анафема открывает, и это славно, потому что я решил, что не желаю иметь ко всему этому никакого отношения и планирую просто сидеть здесь, весь такой мрачный и привлекательный, как герой любовного романа.
Не то чтобы у нас тут любовный роман. В лучшем случае — интрижка из бульварной литературы в мягкой обложке. Или из «H&M», или какие там сексуальные журнальчики нынче читает молодежь.
— Здравствуй, Энтони… приятно познакомиться, — говорит шикарный парень, присаживаясь на мой диван.
— Разве?
— Будь повежливее с Ньютом, Энтони, — рявкает Анафема с кухни. Она приносит напитки для всех. Ну, почти для всех. Некоторым тут уже и так неплохо.
Ром очень хорош.
Так, знаю я, о чем ты там думаешь, мозг: вот этот Ньютти на диване, вон Анафема — у входа на кухню, и Я — томно, как бесхребетное дитя любви супермодели и змеи, развалился в кресле, которое слишком дорого стоило, чтобы быть настолько неудобным. Но где же наш четвертый?
Ну, он как раз в том уголке моего поля зрения, в который я отказываюсь смотреть.
Потому что я очень крут, а не потому, что у меня… всякие чувства.
Заткнись.
Ньют бормочет ему что-то, когда Анафема появляется из-за его плеча, и он озаряется, как новогодняя елка, когда ее замечает. Ну что за дурак, черт возьми, растекается в лужицу, как только видит… так, ладно, согласен — хрен редьки не слаще. Но хрен все еще может осуждать редьку, особенно учитывая, сколько времени хрен проводит, осуждая хрен. Это справедливо.
Но как редька не способна сдержать свою радость в присутствии Анафемы, так и ром (и ничто иное) толкает хрен посмотреть на Азирафаэля, так что… думаю, ничего, если я взгляну всего одним глазком?
Что за глупый хрен! Какая ошибка…
Невозмутимый Азирафаэль выглядит потрясенным. Он выкручивает пуговицы на пальто и смотрит на них так, будто они, черт возьми, сцена смерти из финала «Титаника». Фантазии о превращении Хастура в лужу слизи возвращаются в моем сознании на передний план.
— Кто-нибудь, блядь, уже что-нибудь скажет? — спрашиваю я очень спокойно.
— Успокойся, Энтони, — просит Анафема совершенно необоснованно. — Прежде всего, вы оба в порядке?
Теперь меня разрывает между тем, чтобы загадочно промолчать, потому что я очень крутой, и нежеланием успокоиться, прислушавшись к совершенно избыточному комментарию Анафемы. Кроме того, ром мешает мозгу благополучно трансформировать мысли в слова, так что, к несчастью, я выдаю:
— Болова голит…
— Чудесно, — Анафема закатывает глаза. — Дать тебе водички?
— Пжлста, — и посмотрите-ка, у нее уже есть стакан воды на ее подносике. Чудесная ведьмочка.
— Азирафаэль? — она поворачивается к нему, и я тоже, и я ничего не понимаю. Две секунды назад он выглядел так, будто мы собрались тут жечь книги, а сейчас — совершенно нормально. Что происходит?
— Ну, я определенно не так планировал провести этот вечер, но уверен, могло быть и хуже, — говорит Азирафаэль совершенно нормально.
Я подозрительно прищуриваюсь на него. Ни Ана, ни Ньютингтон, похоже, ничего не заметили.
— Хорошо. Итак, мы с Ньютом решили, что, учитывая обстоятельства, нам не помешало бы обсудить стратегию.
— Да! — восклицает он, видимо, радостный, что ему есть, что сказать. А может, ему просто не верится, что она знает его имя. — Разумеется, мы не планировали делать это в одиннадцать вечера в твоей квартире, но уж как есть.
— Милости прошу, — я гостеприимно взмахиваю рукой, проливая немного воды на стену. — Потом уберу.
Это вряд ли.
— Пока рано утверждать наверняка, — говорит Анафема, держа айпад как никогда близко к носу, — но в Твиттере вроде бы все спокойно.
— У нас то же самое.
Но я их почти не слушаю. Я использую своё особое умение пялиться на кого-то, не подавая виду, что пялюсь, чтобы разузнать, что происходит с Азирафаэлем. Он сидит очень чинно, но глаза у него такие грустные… То есть это до того, как они встретятся с моими и заметят, что я на него пялюсь, несмотря на все мои старания. Я отворачиваюсь, но чувствую, как румянец поднимается по щекам, и когда я снова на него оглядываюсь, он уже смотрит на Ньюта, подавляя легкую улыбку.
Брх. Ну, я полагаю, это лучше грустных глаз, но неужели обязательно веселиться за мой счёт?
— Ты слышал, Кроули?
— М-м-м?
— Все в порядке.
— Что?
— Несколько человек твитнули о «сексуальном напряжении», конечно, но судя по их профилям, это не новость.
— Что… ты уверена?
Ана протягивает мне айпад, на котором загружены мои упоминания. Их много: некоторые добавляют еще и Азирафаэля, некоторые — просто шоу. Есть несколько скриншотов того, как Азирафаэль, скривившись, пробует какую-то мерзкую еду; замедленная гифка, на которой он снимает пиджак. Челси Перетти даже твитнула, что засудит нас за то, что заправили кого-то без ее разрешения. Ничего необычного.
ДайтеГэриОскар @LaskasBasket. 1 час назад
Я бы пожертвовала тысячу фунтов на благотворительность, только бы @ЭтотКроули меня поцеловал. Не понимаю, чего все так расшумелись.
ГленКокоМойПарень @Omensfan. 1 час назад
После такого нужен холодный душ. Ну спасибо вам, @ЭтотКроули и @Азирафаэль
Прендлтон @AppleSeeds. 1 час назад
Правда, что @ЭтотКроули придумывает задания, и, если так, можно ли считать это подтверждением #Кразирафаэль?
Ответ: ВсевкусныеПраваТрансперсонОтБертиБоттса @AlchemyInParchment. 50 минут назад
Будь это так, он бы не выглядел настолько некомфортно при мысли о поцелуе.
Ответ: Хэллоуквииин @Unashamed_Enthusiast. 30 минут назад
Ёмаё, дайте девушке помечтать.
И вот оно, доказательство того, что мы, возможно, несколько раздуваем из мухи слона.
— Ну… ладно тогда.
— Значит теперь надо решить, что дальше.
— А что дальше? — отзывается Азирафаэль. Он просматривал свои собственные упоминания, и на его лицо вернулось немного румянца.
— Хороший вопрос. Думаю, все мы можем согласиться, что лучшим решением будет просто прекратить что-бы-это-ни-было, — деловито заявляет Анафема.
Эм-м, простите великодушно, Анафема, но что-то я сомневаюсь, что мы все можем согласиться с чем-то подобным. Во-первых, я не собираюсь быть брошенным сразу тремя людьми. Во-вторых, нам тут нечего заканчивать и бросать. Возможно, это должно было идти первым. Не важно: и то, и другое по делу.
И в-третьих, хоть это и совсем не существенно, я вовсе не согласен с этим решением, потому что, если нам и есть что заканчивать (а нам нечего), возможно, я этого не хочу (по чисто физическим причинам).
Признаю, десять минут назад я бы поклялся никогда не вспоминать об этом порыве снова, если бы это могло стереть из реальности последние два часа, но теперь, когда всё, похоже, в порядке, я искренне не вижу проблемы в том, чтобы продолжить принимать неудачные решения, пока всё не полетит к чертям.
Пока я переживаю личный кризис, все мы играем в пинг-понг одними взглядами. Я стреляю глазами в Азирафаэля. Он — в меня. Затем я смотрю на Анафему. Она смотрит на меня. Затем она глядит на Азирафаэля. Он возвращает ей взгляд. Затем они оба поворачиваются ко мне, и я перевожу взгляд с одного на другую, начиная все заново.
Ньют в уголке тихонько вертит большими пальцами, завороженно созерцая статуэтку на моем столике.
— А есть… другие варианты? — спрашивает Азирафаэль.
Если я назову бабочек в моем животе молью, буду ли я казаться менее жалким оттого, что они появляются, когда он говорит нечто подобное?
— Ну, другой вариант — объявить это. Если мы сливаем историю, мы контролируем историю.
Ох, да черт побери.
— Объявить это? Ты не предлагала ничего объявлять, когда я переспал с тем Принцем в прошлом году. Напротив, я прекрасно помню, как подписывал договор о том, что не смогу ни объявлять это, ни намекать на это, ни что-то еще. Объявить, черт возьми, Анафема, да ты спятила!
— Да, при всем моем уважении, я не понимаю, как это может сработать.
— Если вы продолжите в том же духе, то налетите на огромные неприятности, — говорит она так, будто знает это наверняка, и я ненавижу этот ее тон, потому что потом всегда оказывается, что она, черт возьми, совершенно права.
Верните мне кто-нибудь ром.
— Бррх, слушай, уже поздно, и я не могу сейчас об этом думать. Ни одно хорошее решение не принималось после полуночи, спроси хоть Принца Как-его-там. Можем мы перенести этот разговор? — о-о-о да, сыграю-ка я карту «переспать с этой мыслью», когда точно знаю, что буду просто мучительно думать об этом всю ночь.
— Ты прав, — вздыхает Анафема, позволяя своему человеческому лицу проступить через маску сурового агента. — У вас обоих не запланировано на завтра никаких съемок. Возьмите денек отдохнуть, и мы сообразим что-нибудь на понедельник.
— Чудесно, — отзывается Ньют, как будто не провел весь разговор в раздумьях о том, стоит ему быть скорее напуганным или возбужденным моим выбором произведений искусства. — Пойдем?
Это адресовано Азирафаэлю. Я чувствую, как снова меняется настроение, — о боже, опять пинг-понг глазами — а может и нет, это просто Азирафаэль переводит взгляд с меня на Ньюта и обратно. Ньютон, несмотря на все его причуды, кажется, совершенно пропускает мимо ушей тот факт, что он только что спросил Азирафаэля, не собирается ли тот остаться на ночь, когда у нас вообще еще не было шанса ни подумать, ни поговорить об этом.
Я мог бы его отпустить. Вероятно, это самое безопасное решение, и уж точно самое разумное. У меня было бы время поразмышлять — не отвлекаясь, подальше от источника соблазна — и действительно обдумать такие важные вопросы, как «На что я трачу свою жизнь?» и «Реально, на что я, блядь, трачу свою жизнь?».
— Нет, — предсказуемо выдаю я. — Мы могли бы поговорить.
Хотя все в комнате знают, что это не будет нашим основным занятием, они глубокомысленно кивают.
Анафема оглядывает меня со своим самым типичным для агента выражением лица — наполовину обеспокоенным, наполовину требовательным. Она производит в уме вычисления (хотя в ее случае, полагаю, можно сказать — одно вычисление), прикидывая возможный ущерб, и пытается понять, каковы шансы, что это окажется ужасной затеей.
— Правила, — и внезапно я чувствую себя ребенком, которому мама только что разрешила оставить друга с ночевкой… и это, м-да, на удивление точное сравнение. — Вы не покидаете эту квартиру. Азирафаэль, тебе нельзя открывать дверь. Когда дверь открыта, ты должен быть в спальне. Занавески остаются опущенными. Никакого Твиттера. Никакого Инстаграма. Ньют твитнет с твоего рабочего телефона из твоей квартиры завтра утром. Никаких видимых меток не должно остаться ни на одном из активов. Не шумите: мы не хотим, чтобы вас услышали соседи. И не делайте никаких глупостей, не проконсультировавшись сначала с нами. Все ясно?
— Так значит, после консультации с тобой глупости делать можно?
— Полагаю, что так.
— Ладно, можете идти.
— Пришли мне эмодзи кактуса, и мы отправим машину, чтобы отвезти тебя домой. Запасные зубные щетки у него хранятся под раковиной. Развлекайтесь!
И они ушли.
Азирафаэль опирается о мой кухонный стол, посылая мне любопытствующий взгляд. Все его напускное спокойствие исчезло. Вообще-то он выглядит комфортно, что весьма непросто достичь такому утенку, как он, на обсидиановой кухне. Глаза у него слегка искрятся, будто перед ним открыт целый мир — будто он вовсе не заперт в этой квартире на неопределенный срок.
Я не могу удержать улыбку при взгляде на него: глупый хрен распускает свои маленькие белые цветочки. Я ненавижу себя, но почти об этом не думаю; это едва ли возможно, когда воздух между нами заряжен электричеством.
— Итак, — говорит он с этим особым, предназначенным только для меня озорством. — Какую глупость мы совершим первым делом?
