Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Когда говорят «не в себе», обычно подразумевают, что это что-то плохое, как будто распрощаться с той частью мозга, которая вечно мудрит и заморачивается, — это какая-то проблема. Благодарю покорно. В смысле, сейчас-то я, очевидно, вернулся обратно в себя, но какое чудесное время я провел в своё отсутствие! Если бы только я мог вот так съёбывать почаще. Я не пропал совсем, разумеется. Я урывками помню, как Азирафаэль наклонялся ко мне через барную стойку, с легкой нежной улыбкой спрашивая, какими глупостями мы займемся дальше. Я помню, как он неспешно и целенаправленно сократил расстояние между нами и как он смотрел мне в глаза с таким сильным чувством, что мой мозг отключился. Я помню, как целовал его. Как держал его в руках. Помню воссоединение наших тел, и насколько моя кожа, казалось, жаждала ощутить его, и когда его пальцы пробежались по мне, искра между нами обожгла меня, и я упал на колени. Помню, как смешивались наши дыхания. Как я закатывал глаза в ответ на его самодовольство. Сгорал как свеча и восставал, словно феникс. Я также помню, как посылал свой мозг подальше каждый раз, когда он пытался влезть со всякими раздражающими идеями вроде логики, христианского стыда или приличной доли трусости. Думаю, теперь уже утро. Мне было категорически запрещено поднимать шторы, так что я могу только угадывать время по пробивающемуся через них лучику света, потихоньку ползущему вверх по кровати, минуя его ногу и останавливаясь на моей обнаженной груди. Приятно. Проверка телефона подсказывает, что уже почти полдень, и это довольно хреново. Ну, в смысле, мне определенно нужно поспать (и ему, судя по виду, тоже), но… времени у нас остается, прямо скажем, не много. Твиттер, вроде бы, в порядке, хотя я все равно перепроверил дважды на всякий случай. Уверен, Ана появилась бы здесь до полудня, если бы что-то пошло не так, но убедиться не помешает. Ей и самой нынче есть, чем заняться помимо работы. Азирафаэль что-то твитнул… А, нет, ложная тревога. Это просто Ньют с его телефона. Отправлено в 9 утра, фотография, на которой он весь такой добропорядочный читает книжку (которая, кажется, даже не на английском написана) и завтракает. Он говорит на других языках? Знаю ли я о нем хоть что-то? Нет, ну кое-что знаю. Может, не содержание Википедии, но интернету он не знаком так, как мне. На фото каждая золотая кудряшка на положенном ей месте, но рядом со мной они складываются в золотые созвездия. Раскинутые по моей подушке, прижатые под его ухом, а одна прикрывает щеку. Всем известна его улыбка, но мне любопытно, сколькие видели выражение его лица, когда он хочет послать тебя к черту. Мой живот урчит, почти пробуждая его от дрёмы. Завтрак. Точно. И что с того, если я погуглю, что он любит на завтрак? Если общественное внимание к нам приносит столько хлопот, можно извлечь из него и хоть капельку пользы. Блинчики. Ну разумеется, черт возьми. Это вообще завтрак? Я всегда думал, что это десерт. Согласно этой записи с форума, он особенно уважает «те самые из его любимой французской пекарни! Я был там с семьей на каникулах, и они OOOOOoooOOчень хороши». Что ж, французской пекарни у меня нет, но зато есть доступ к онлайн-службам доставки.

* * *

Тот факт, что неоново-розовый «ресторан» мороженного и блинчиков еще не открыт, доказывает, что блинчики — это десерт, а не завтрак, о чем я ему и скажу, как только он проснется. К сожалению, это также значит, что мне придется готовить их самому. Благодаря какому-то чуду (Анафеме) у меня, похоже, и правда есть еда на кухне, включая все то, что, как утверждается в интернете, требуется для блинов… даже клубника с Нутеллой, что мне лично кажется крайне подозрительным. Поймите меня правильно, я не полный болван на кухне, но питание для меня всегда было скорее необходимостью, чем отрадой. Оно просто ежедневно отнимает столько времени! Трижды в день я должен решить, что буду есть, раздобыть ингредиенты, приготовить их, ПРОЖЕВАТЬ и затем переваривать, пока цикл не начнется заново. Удивительно, как люди вообще умудрились чего-то достичь. В любом случае, с блинчиками просто беда. Думаю, тесто и должно быть таким сопливым, но в рецепте ничего не сказано о необходимости такого количества комочков… — Что ты делаешь? — спрашивает Азирафаэль от входа в спальню, и я подпрыгиваю от неожиданности. Он одет в одну из моих пижам, и я чувствую, как все раздражение куда-то утекает, превращая меня в живое воплощение эмодзи с глазами-сердечками. АРГХ. — Блинчики — это вообще-то не завтрак, ну так, чтоб ты знал. Замешательство, понимание и теплота на его лице быстро сменяют друг друга, и я старательно запоминаю, как выглядит каждая из этих эмоций. Он подходит ближе и жестом просит передать ему венчик, которым я, сам того не замечая, размахивал как безумец, разбрызгивая молоко с мукой по всей кухне. — Давай ты сваришь нам кофе, а я приготовлю десерт? Я и не думал, что поздний завтрак — это просто повод помакать клубнику в шоколад, но должен признать, что не имею ничего против. Полдень уже давно прошел, когда очень довольный Азирафаэль предлагает прибраться. Я просил его не заморачиваться, но учитывая, какой бардак мы оставили на столе… и на кухне… и в гостиной, — он настаивал. — У нас есть всего один безмятежный день вместе, и вот как ты хочешь его потратить? За рутиной, как старики на пороге смерти? — попытался убедить его я, когда он начал собирать тарелки в раковину. — Тем больше причин это сделать, — ответил он, что бы это, черт возьми, ни значило. И, ладно, может быть, есть разница между тем, чтобы просто убираться, и делать это вместе с тем, с кем вам нравится проводить время. Так же, как есть, работать и дышать, — всё это весьма обыденные вещи, пока они не становятся частью особенного момента. Как только мы покончили с уборкой, Азирафаэль отправляется в душ. Я просто сижу в своей занавешенной гостиной и чувствую, что даже апокалипсис за окном меня бы не потревожил. Я почти поддаюсь искушению задремать… но… раздается вибрация. Звонит телефон Азирафаэля. Разумеется, он не стал брать его с собой в ванную. Что толку иметь водонепроницаемый телефон, если не собираешься это использовать? Чем он там вообще занимается? Может, мне стоит сходить и проверить…

* * *

Ах, что за день! Я сейчас в том состоянии, когда чувствую, что не имею абсолютно никакого контроля над своей жизнью, как и ни малейшего желания хоть как-то реагировать на происходящее. Конечно, заглянуть в душ к Азирафаэлю было совершенно чудесной идеей, которая предшествовала другому, ставшему крайне необходимым, походу в душ. И когда я как раз принялся за свои обычные косметические процедуры, довольный, как змея в солярии, я услышал стук в дверь. Неуверенный, тихий. Учитывая, что до сих пор мы успешно игнорировали закрытые двери, я немного теряюсь. — Энтони? — Да? — Кое-что произошло. Это был первый пример того, как я не отреагировал должным образом на что-то весьма значительное. Ну разумеется, что-то произошло. Я скорее чувствую облегчение, что это наконец-то случилось: давайте, вываливайте на меня последствия двадцати четырех часов счастья, прежде чем я к нему привыкну. — Что такое? — я появляюсь из ванной в облачке пара и с золотистой маской под глазами. По правде сказать, я сам себе кажусь крайне соблазнительным. Но затем я вижу его и начинаю подозревать, что, возможно, с последствиями придется столкнуться вовсе не мне. Он сидит на краю кровати, которую сам и заправил, глядя себе на руки. Вот только смотрит он вовсе не на руки, а на телефон, который в них держит. ТВИТТЕР. — Что такое? — повторяю я настойчиво. Будь проклят этот мир, раз не дает мне насладиться тем, как сидит на нем одна из моих черных футболок. Серьезно, он выглядит абсолютно сногсшибательно в черном. — В Управком поступили жалобы, — сказал он, широко раскрыв глаза. Я рассмеялся. — Ну еще бы! Выпуск не считается успешным, если я не получу хотя бы сотню. Но нас все еще не закрыли. — Они на меня. — Что, прости? — Звонил Ньют. Мои продюсеры сказали, что «мое поведение на стороне негативно отражается на имидже бренда», и посему они решили меня уволить. — Что, прости? — Мое шоу закрыли. — Они ёбнулись? — Что? — Твое шоу — лучшее, что только есть на телевидении. Ты помогаешь людям. Люди любят твое шоу. Ты выиграл особую награду за достижения в жизни, черт возьми! И они могут так просто взять и уволить тебя? — Ты правда считаешь, что мое шоу лучшее на телевидении? — его глаза так и засияли. — Я… я это вслух сказал? — ага. — Ну, я… ты в порядке? — Я не знаю, — он не выглядит совсем уж в порядке. Вообще-то он откинулся на кровать и разговаривает с потолком. — Я уже давно знал, что они хотят меня выпереть, и я уверен, что могу быть полезным где-то еще, но… я гордился этой передачей. Я умолк. Не знаю, что сказать. Что бы я сам чувствовал, если бы меня вот так на рандоме уволили из-за того, что мои продюсеры — мудаки? Ну в смысле, это может случиться в любую минуту, но не случилось… пока еще. И все же я не знаю, что делать. Наверно, ему хочется побыть одному. — Хочешь, я отправлю Анафеме кактус? — Что? — Чтобы прислали машину. — С чего бы мне этого хотеть? — Чтобы побыть одному? — Ты хочешь побыть один? — Нет! — Ну отлично, тогда прекрати предлагать такие глупости, — он садится. Боже, черный и правда невероятно ему идет. — И что это значит? — «для нас» остается невысказанным, но мое сердцебиение отдается в ушах, и я даже не понимаю, почему. — А знаешь… я понятия не имею, — говорит он с легкостью, и я чувствую, что, может, все и правда будет в порядке. Не будем гадать, просто подождем, что случится. — Ты не хочешь… чашечку чая? — он встречается со мной взглядом и на секунду замирает… а затем разражается хохотом. — Что? — Скажи мне кто-нибудь пару месяцев назад, что Энтони Кроули будет предлагать мне чашечку чая в своей собственной спальне, я счел бы его сумасшедшим, — улыбается он кокетливо. — Да? Что ж… ну ты особо не привыкай. Эта услуга доступна только в трагических случаях, знаешь ли. — Ну, в таком случае, я принимаю твое предложение… просто чтобы иметь возможность сказать, что такое бывает.