Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Он ведет переговоры с каналом. Если что, это не он мне об этом рассказал — я знаю это из идиотского Твиттера. Видимо, вчера кто-то заметил его заходящим в здание канала, и сегодня тоже. Конечно, пропущенные звонки и проигнорированные смс могли иметь какое-то отношение к тому, что я узнал об этом из Твиттера, но, во-первых, кто вообще звонит в двадцать первом веке? А во-вторых, из-за меня он потерял работу своей мечты и призвание от бога, так что давайте-ка признаем, что лучше мне держаться подальше. Все в порядке. Мы и договаривались только на один день. И мое шоу заходит отлично — с этим все, черт возьми, зашибенно. Даже забавно: чем меньше усилий я вкладываю в свою работу, тем довольнее в итоге администрация канала. Думаю, мои продюсеры не будут счастливы, пока не смогут управлять моим бессознательным телом всю передачу или не сделают из меня голограмму, которая бы послушно придерживалась сценария. Эх. Чем я вообще занимался до… всего этого? Как люди проводят свободное время? Я не могу смотреть его шоу, потому что оно закрыто, и я даже не уверен, что захотел бы в противном случае. Я хожу на работу, но едва ли уделяю ей много внимания. И потом я возвращаюсь домой, сплю, и затем снова нужно что-то делать. Надо завести собаку. Хотя они такие лохматые. И дружелюбные. Люди всегда хотят с тобой поговорить, если ты с собакой. Если, конечно, не возить свою собаку в коляске, тогда от тебя стараются держаться подальше, но думаю, до такого я пока не дошел. Может, кошку? Но они такие независимые… она бы наверняка просто свалила искать другую семью, в которой ее будут кормить рыбными палочками. Я бы кормил ее рыбными палочками, если б она попросила. Это оскорбительно, вот что. Внимание Твиттера недавно сместилось на обсуждение тридцати-пятидесяти диких кабанов, и я начинаю подозревать, что становлюсь слишком старым, чтобы поспевать за этой чушью. Даже олдскульщики твитят о каких-то роскошных двадцатилетних кейпоп-певцах, как будто я умер и не оставил в их сердцах ни следа. Может, я и правда умер. Должно быть, так и выглядит ад… ну, или чистилище. Змею! Я заведу змею. Они живут в клетках и просто хотят есть, спать и греться. Идеально.

* * *

Почитал немного про уход за змеями. Вы знали, что они умеют сбегать из клеток? А осьминоги — из аквариумов. Эх.

* * *

Бж-ж-ж. — Что? — Энтони, сейчас час дня. — И? У меня выходной. — Ну давай просыпайся, я сейчас приеду.

* * *

Тук-тук-тук. Аргх. Сознание! Какая непосильная ноша… — Энтони! — орет Анафема из-за входной двери. Я выбираюсь из своего шалаша и благодарю вчерашнего себя за то, что догадался задернуть занавески, так что в комнате хотя бы темно. — Энтони! Тук-тук-тук. Какая она нетерпеливая. — О, привет, — она улыбается, будто не пыталась только что вынести мою дверь, и проталкивается мимо меня в квартиру. Я сразу решаю, что в моих владениях просто неприемлемо выглядеть настолько организованно. — На. Она сует мне в руки стаканчик из моей любимой кофейни через дорогу. Пахнет крепко. Чудно. — Я, кажется, сказала тебе вставать? — Я, кажется, решил, что… не стану, — не особенно остроумный ответ, но еще рано. Относительно. Я плюхаюсь на диван, лишь отчасти удивляясь, обнаружив себя в окружении старых объедков. Но на то, чтобы что-то по этому поводу сделать, требуется слишком много усилий, так что я утопаю в этой куче: стань кучей, и она потеряет власть над тобой. — Чем обязан такой радости? Меня наконец уволили? — Что? Нет. Вообще-то я веду переговоры о прибавке, но сейчас не об этом, — отмахивается она. — Ты воняешь. Сходи-ка в душ. — Я не воняю. Воняет гора мусора, в которой я лежу. Она ничего не сказала в ответ, так что я считаю, этот раунд за мной. Ха! Хотя выражение ее лица обещает адские муки. Она того и гляди ударит меня! И когда она успела стать такой пугающей? — Ладно, черт возьми, — говорю я, подымаясь из кучи и направляясь в ванную.

* * *

Признаюсь, после душа я и правда чувствую себя немного лучше. Возможно, этому немного способствует то, что, когда я возвращаюсь в гостиную, горы мусора нигде не видно, а окна открыты, впуская внутрь свежий воздух и солнечный свет. — Лучше? — спрашивает Анафема. Она сидит, уткнувшись в айпад, будто это священный Грааль. — Нет, — вру я. — Вообще-то я и так был в порядке. В полном. Ничего необычного. К счастью, это она оставляет без замечания, хоть и изгибает бровь так, что становится ясно — не верит она ни единому слову. По-моему, диван был удобнее с кучей. Может, стоит такую приобрести? Ну или хоть подушки… — У меня новости, — сообщает она тоном, который обрушивает мой желудок прямиком в задний проход. — Какого черта, Анафема? Я думал, ты приехала поднять мне настроение… не то чтобы мне это было нужно… но ты просто пришла спереть мои чудесные объедки! — Если ты собирался доедать эту пиццу, наши проблемы серьезнее, чем я думала… — Ну что там? Ты сбегаешь с этим своим придурком на Фиджи? Увольняешь меня и берешь Джимми Карра? Передай мне бутылку. Означенная бутылка — это водка, которая мне даже не нравится, и это объясняет, почему она все еще здесь, но выбирать не приходится. — Давай уже, вываливай, — поторапливаю я ее, прежде чем сделать глоток из горла. — Тебя зовут проводить «Оскар». Подавиться водкой — очень сомнительное удовольствие, и совсем не похоже на то, что показывают в фильмах. Я чувствую, как она попадает мне в легкие, и больше захлебываюсь, чем фонтанирую, и она обжигает до слез. Все это время лицо Анафемы остается невозмутимым — чисто незаинтересованное спокойствие. — Что, прости? — запинаюсь я, кашляя сквозь боль. — Это типа… на награждение? — Нет, на все шоу. Я пристально ее разглядываю, пытаясь уловить намек на шутку или иронию, и не нахожу его. Кто-то, должно быть, ее обманывает… или обкурился, или что-то еще… это единственное осмысленное объяснение, потому что… с чего б я им сдался? — Почему? — Судя по всему, записи твоего шоу стали очень популярны на американском рынке, и они решили внести разнообразие. Кажется, Киммел был занят, — эм, грубо. Но справедливо, конечно, и, если бы я мог уместить в голове эту новую информацию, я бы сказал это вслух, но это просто как-то бессмысленно. — Они хотят меня? Я думал, они меня ненавидят! — я построил карьеру из насмешек над этими людьми. — Ну, есть одно маленькое… — и это так не похоже на Анафему — деликатничать о чем-то — что я понимаю, что условие вовсе не маленькое, и вся идея со мной-ведущим Оскара может со свистом вылететь в окно. — Я могу хоть голышом его провести, если они захотят. — Это не обязательно. — Ну говори уже! — Они также зовут Азирафаэля, — ничего себе, услышать его имя вот так, ни с того ни с сего, гораздо хуже водки. Эх. — То есть мы должны побороться за эту возможность? И он, конечно, победит. Его-то все любят. Он просто такой… — Нет, Кроули. Они приглашают вас обоих. Быть соведущими. — Соведущими? Это чтобы мы провели его вместе? — Это и значит быть соведущими, да. — И он будет там? — Ага. — И я тоже? — Кажется, тебе никак не удастся взять это в толк. — А он сам этого хочет? — Я не уверена. Ньют расскажет ему об этом сегодня… — Он разве не будет слишком занят со своим новым шоу? — Новым шоу? — Он ведет переговоры с каналом, — я стараюсь звучать безразлично, но и сам слышу предательскую нотку уныния в своем голосе. — Вовсе нет, — она видит меня насквозь. Ведьма. — Но… — я начинаю формулировать фантастический аргумент в пользу «еще как да», в то же время пытаясь звучать незаинтересованно, будто располагаю этой информацией из чистого профессионализма, но Анафема закатывает глаза и имеет наглость выглядеть разочарованной мной. — Как давно ты в этом деле, Кроули, а все никак не привыкнешь, что люди врут в интернете? Что ж, это мне в голову не приходило. Признаю, мои собственные твиты в последнее время были совершенными выдумками: «Веду переговоры с Илоном о полете в космос. Вероятно, останусь там. Пока, сосунки!» и все такое. — Я позвоню, как только мы с Ньютом все обсудим. Но ты-то согласен, верно? Разве? Я не знаю. Это Оскар. Мне даже не с чем сравнить такую возможность, потому что я бы сказал, что это просто Оскар мира ведущих, но это же буквально Оскар мира ведущих. Всё по-взрослому. Разрушит ли это то, чего Азирафаэль добился своей карьерой? Я не против быть ядом для своей собственной карьеры, да и Анафеме, кажется, все равно удается на мне зарабатывать, так что это не страшно, но в случае с ним… это все равно что заткнуть пробкой святой источник. — Я… не знаю. Ее взгляд смягчается. Ее личность агента выключается, уступая место личности друга, и мне это совсем не нравится, потому что это заставит меня дать слабину — последнее, чего я сейчас хочу. Она, кажется, понимает намек. — У тебя есть время до пяти на раздумья, — она встает и направляется к двери. — Поговорим позже. Но не с Анафемой мне надо сейчас поговорить. Эх.

* * *

Свободен? Да. Я приеду? Лучше не стоит. Тут полно папарацци, с тех пор как объявили. Я скоро буду.

* * *

Я точно не заслуживаю пропущенного удара сердца, когда он присылает ответ так быстро, или внезапной слабости, когда он просит не приезжать. Но он скоро будет здесь. И это хорошо, верно? Ну… нет. Но это хоть что-то. Почему по сообщениям так трудно понять интонацию?! Он может быть очень счастлив приехать. Он может быть в ярости, что я не отвечал на его звонки и смс. Может ПОЭТОМУ люди звонят? Нет смысла себя казнить. Я просто рад, что Анафема заставила меня сходить в душ и прибралась в квартире. Видит бог, не стоит ему знать, сколько пустых бутылок тут было. Это деловой разговор, вот и все. Два конкурента обсуждают перспективу вместе поработать. Лучше не вспоминать последний раз, когда мы сидели на этом диване, или за этим столом, или тот факт, что тут, похоже, каждая поверхность с ним связана. Я чувствую себя одной из сестер Беннет, спешащей сделать вид, что не пробездельничала целый день. Может, взять в руки книгу, или вязание, или подписанный чек в детский благотворительный фонд, который я пока не успел отправить? Но это просто смешно. Никогда в жизни не чувствовал, что мне нужно быть… лучше… я ж охуенный! Глупо-глупо-глупо. Мне реально удалось довести себя до головной боли всем этим волнением. Звонок. Он уже внизу. Черт. — Да? — Это я, — это я вижу. Он одет в кремовую толстовку с капюшоном, прикрывающим кудряшки, и на видео с камеры наблюдения у моего звонка выглядит столь же неприметно, как статуя, сотворенная царем Мидасом. Я впускаю его в подъезд. Сколько уже прошло? Достаточно для поездки на лифте. Но может, он решил пойти пешком? А может, он передумал приходить. Тук. — Привет, — я открываю прежде, чем он успеет постучать второй раз. Он стоит там с поднятым кулаком, наполовину прикрытым лицом и выражением настолько же сложным, насколько я себя чувствую. — Заходи. Он заходит, и, полагаю, это добрый знак, но он ничего не говорит, не улыбается и вообще не похож на себя… — Слушай, прежде чем мы начнем обсуждать что-то еще, я просто хотел извиниться. Он стоит ко мне спиной. Черт возьми, он даже видеть меня не может, пока говорит мне, что все это было чудовищной ошибкой и он собирается забыть о моем существовании и жениться на какой-нибудь Дженни или Кристе, которая печет и занимается благотворительностью. — Глупо с моей стороны, — продолжает он. — Полагаю, мне стоило знать, что для тебя все будет иначе, но я не особенно… ну, «звездный», я полагаю. Никаких принцев в моей постельной биографии. Но тебе не нужно об этом волноваться. Отныне все будет исключительно профессионально и ни в коем случае не поставит под угрозу твою карьеру. — Прости, что? — Если ты не хочешь проводить Оскар, нам не обязательно это делать. И мы можем вернуться к тому, что было раньше. Как будто ничего и не было. О-о. О-О-О! Так получается, он волновался о… ну, о том же самом, о чем и я. — Ну ты дурачина, — как будто я сам не думал о том же самом двадцать секунд назад. Ах, как приятно моментально оказаться во всеоружии. — Что?! — это привлекло его внимание, и он обернулся ко мне, взбешенный предположением о своей глупости. Прекрасно. — Как кто-то такой умный, как ты, может быть таким глупым? — по-моему, справедливый вопрос. Таких глупостей можно ожидать от таких дураков, как я, но никто не подумает, что такой умница, как он, может быть таким недалеким. — Я не… — и он выглядит действительно сердитым. Прекрасно. — Полный дурак — не знаю, как тебе свою бабочку удается завязывать. — Да чтоб ты знал... — грозится он, и я так счастлив, что он снова совершеннейший негодяй — разозленный и в худшем расположении духа — что больше не могу удержать улыбку. — Чему ты улыбаешься? — Да так. Слушай, не хочешь выпить? — Я не могу заставить себя упомянуть чай. Не могу вспоминать его последнюю чашку, оставленную недопитой, пока я заканчивал принимать душ… не могу сказать ему, что она все еще там, на тумбочке у кровати, насмехается надо мной каждый раз, когда я ее вижу. — Пахнет так, будто ты начал без меня, — ах да, водка. Чудесно. — Да, ну… выходной, знаешь ли. — Нет, спасибо, — говорит он, и я знаю, что он тоже думает о чае. Я хочу снова его разозлить, но пытаться сделать это сейчас — все равно что тыкать палкой спящего дракона. Вместо этого я спрашиваю: — Ты сам-то хочешь этим заняться? — Что, прости? — смутился он. И, оу, понимаю, о чем он подумал. Но это ничего. Я привык смущать людей. Это я умею. — Провести Оскар, ангел. Прозвище срывается с языка. Черт, это что еще, нахрен, такое? Это же ничего не значит, верно? Думаю, он задается тем же вопросом, и, слава всем божествам, похоже, решает это игнорировать. — Такая возможность — одна на миллион, — говорит он задумчиво. — Ага. — Но я не уверен, что смогу, — ой мама. Почему это настолько больно? Он одет как призрак нынешнего Рождества в христианской хип-хоп версии, и все равно моя грудь саднит, будто ее вскрыли и вывернули наизнанку. Это хоть из-за работы вообще? Может, у меня сердечный приступ от всего выпитого? Ну, что ж. Не важно, хочет он этого или нет, что-то его удерживает. Я не могу его заставлять, и не буду. Все равно ничего путного не выйдет, если он окопается в оборонительной позиции. — Почему ты ушел? — Что?.. — Ты не допил свой чай. Я хочу пошутить о том, какой я ужасный бариста, но по совершенно не связанным причинам понимаю, что не способен выдавить ни слова. Азирафаэль выглядит таким грустным, что я жалею, что поднял эту тему. — Тебе все еще есть, что терять, — говорит он наконец. — Я не хочу, чтобы ты жил за задернутыми шторами из-за меня. Не уверен, стоит ли говорить, что, если б не растения, я бы и не поднимал шторы и оставался в вечной темноте, но есть у меня такое чувство, что дело тут не только в них. Может, метафора какая. — Я считаю, нам надо соглашаться, — слышу я свои слова, удивляющие нас обоих. — Устроить шоу. Я не знаю, откуда вдруг эта уверенность. Я даже не думаю, что хочу знать. Я хочу вовсе перестать думать… я и так слишком много думал сегодня, и я устал. Устал от этих четырех стен, устал от Лондона, и устал от проклятущего Твиттера. — Как быстро ты сможешь упаковать сумку?

* * *

Анафема звонит, как раз когда мы выезжаем на М25, и я замечаю, как Азирафаэль опускает глаза на свой телефон. — Ньют, — поясняет он. Я принимаю звонок на громкую связь. — Привет, Энтони. Ты же не лежишь снова в куче своего мусора…. — А-а-а-ла-ла-ла, очень смешно. Нет. Я в порядке, как и всегда, — уверяю я. — Мы собираемся сделать это, в смысле шоу. — Ладно, ну, мы пока не слышали ответ Азирафаэля. — Привет, Анафема, — радостно откликается он с пассажирского сиденья. Тишина в ответ — просто бальзам на душу. — Привет, Азирафаэль. Так ты согласен? — Да! Без сомнений. — Отлично! Тогда встретимся завтра и обсудим детали? — предлагает Ньют на том конце. — Ох-х, боюсь, с этим может выйти накладка… — Почему? — подозрение в голосе Анафемы совершенно оправданно. Мы развели тут восхитительный уровень драмы. — Мы не в Лондоне. — Что? — боже, я счастлив. Такая редкость — получить от нее какую-то реакцию, что просто благодать. Почти эйфория. Но да, пожалуй, стоит следить за дорогой. Водитель того форда фокуса успел увернуться от меня только чудом. — Да, видишь ли, я буду болен какое-то время. Вероятно, грипп. Стоит подыскать замену на шоу. — Нельзя просто взять и решить, что болеешь, Кроули. — Конечно, можно. Апчхи! Я такой заразный. Придется закрыться на карантин. — Ты едешь в коттедж? — Нет. — Кроули. — Ну ладно, да. Я слышу ее очень-очень глубокий вдох, а затем выдох. Это занимает целую вечность, и слышать такое по телефону — чрезвычайно странный опыт. — Ладно, тогда я перешлю тебе на почту все детали. Но они в какой-то момент захотят созвониться, и нам нужно будет определиться с рейсами. Вообще-то я весьма впечатлён ее способностью приспосабливаться к новым обстоятельствам. Реально, надо ей корзинку фруктов послать, что ли. Она продолжает ворчать о том, что нам еще предстоит сделать и на что мы подписываемся, но я не особо слушаю, и знаю, что она этого и не ждет. Азирафаэль взялся ей поддакивать, а я могу сосредоточиться на дороге, гоня под двести километров в час, и за окном все сливается в серо-зеленую кашу. — Куда мы едем? — спрашивает наконец Азирафаэль, и я замечаю, что звонок закончен. Я почти удивлен, что он не спросил раньше. Я собрал свою собственную сумку за десять минут, высадил его за углом от дома, ждал его возвращения еще минут двадцать и отправился за город. И он ни разу не спросил, что я задумал, и я чувствую отвратительную теплоту при мысли обо всем том доверии, которое он ко мне, похоже, испытывает. — В коттедж, — вот и все, что я говорю. — Какой-нибудь определенный коттедж? — Мой, — отвечаю я, и внезапно меня осеняет, что я везу его в тихий домик в Саут-Даунсе, что может быть воспринято как не просто рабочая поездка. — У тебя есть коттедж? — произносит он так тихо, что я начинаю гадать, как он вообще справляется со всеми ударами, что на него обрушились. Я, с другой стороны, не могу заставить свой голос звучать так сердито, как мне того хочется. — Это настолько немыслимо? — Ты просто… не похож на владельца коттеджа. Не перестаешь удивлять, — говорит он и отворачивается обратно к окну. Сейчас все еще рано темнеет, но за городом это происходит как-то менее заметно. Последний проблеск солнца не борется со зданиями, а оседает, как зарево, на высоких живых изгородях по обе стороны дороги. Мы едем через маленькую деревушку неподалеку от коттеджа, и Азирафаэль оживляется на сидении. Он смотрит на дома, проплывающие мимо; на выгуливающих собак пешеходов, прижимающихся к краям дороги, чтобы Бентли их не задела; на старомодные крошечные пекарни — сейчас закрытые, но обещающие свежую выпечку каждый день; на паб на углу, с курильщиками, собравшимися на улице вокруг маленького деревянного столика. — Никогда не думал, что найду привлекательной возможность покинуть Лондон, — говорит он ни с того ни с сего. — Я вырос в маленьком городе, и они всегда казались мне немного угнетающими. Это первый раз, когда он заговорил о своей юности. Глупо с моей стороны было думать, что он сразу был создан таким, какой есть сейчас, но воображать его ребенком до дрожи странно. Угнетающими?.. — Там была церковь на площади — ну конечно, была, это же Англия. Она была единственным местом, которое казалось мне уютным. Кладбище при ней было страшно запущенным сколько я себя помню. Поэтому я и занялся садоводством, кстати; мне нравилось подрезать заросли и вновь превращать его в место покоя и воспоминаний… Думаю, это самый долгий монолог, что он когда-либо мне выдавал, и отчасти это напоминает просмотр его шоу. Хотя я никогда не видел его таким. Сомневаюсь, что многие видели. — Я никогда не был так счастлив, как когда ухаживал за тем садом. — А потом что? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить его задумчивость. Мы уже едем в совершенно неправильном направлении, потому что я не хотел подъезжать к дому и прерывать все это. Да я по всей стране буду наворачивать круги, если понадобится. — Я нашел Лондон. С тех пор я много путешествовал, но нет ничего лучше Лондона. В нем ты можешь оставаться неузнанным — или, по крайней мере, я мог до того, как начал вести шоу. На одной улице можно попробовать культуры со всех уголков мира, и в любой момент за поворотом может оказаться очаровательный паб, который, как окажется, часто посещал Оскар Уайльд, — он смотрит на мир за нашими окнами, темный и безмятежный. — Но я никогда не находил такого сада, как у той церкви. Я замедляю машину, когда мы подъезжаем к коттеджу. Он находится на окраине крошечной деревушки, названия которой я никак не запомню — затерянный среди полей и видимый лишь из пары соседних домов. Двигатель умолкает, и тишина занимает его место. Я остро чувствую необходимость как-то тупо пошутить — рыгнуть или что-нибудь в таком духе, но, взглянув на него в резком освещении салона, я не против просто посидеть так еще немного. Он смотрит в ответ, и в глубине души я удивляюсь, как вообще мог когда-то считать его своим врагом. Я замечаю голубой и серый оттенки его глаз, тень ресниц на щеках и то, как поджимаются его губы, как будто он собирается что-то сказать. Он покашливает. Момент упущен. — Значит, мы на месте? Здесь очень мило. — У него есть свои достоинства. Что ж, пойдем. Мы хватаем из багажника сумки и направляемся внутрь. Я приплачиваю одной девчонке из деревни, чтобы она держала все в чистоте, и она, похоже, выполнила свою часть сделки. Азирафаэль следует за мной внутрь, крутя головой во все стороны. — Что? — спрашиваю я, притворяясь раздраженным, но мое сердце так и осталось в машине, и я едва поспеваю за собственными мыслями. — Здесь мило, — говорит он, и, когда я поднимаю бровь, он смеется. — Нет, правда! Не помешала бы пара пледов и дюжина подушек в местах для чтения… — Местах для чтения?.. — Но в остальном это очень милый домик. — Ну ладно, — я закатываю глаза. — Я и не подозревал, что ты у нас специалист по дизайну интерьеров. Давай-ка я покажу тебе тут все, а потом сходим за рыбой с картошкой. На этих словах его глаза загораются. — О, рыба с картошкой? Чудесно!

* * *

Экскурсия оказалась недолгой. Я не могу провести его в сад, потому что уже темно, но я указываю ему на место у окна, которое он сразу же объявляет «местом для чтения номер один». Кроме него в гостиной также есть камин, дорогущий винтажный диван, на котором так неудобно сидеть, что я и не пытался, и огромный телевизор. Кухня маленькая и холодная, с плиточным полом и бетонными стенами, и почти никогда не используется. Он все еще, кажется, суетится из-за маленького обеденного стола и «пекарского потенциала» здешней плиты. — Внизу уборная и библиотека, но здесь у нас… — Прости, ты сказал «библиотека»? — Это должен был быть кабинет, но по факту я там никогда не работал. Хотя, честно говоря, книг там тоже нет. Это скорее склад, чем что-то еще, — отмахиваюсь я, но не могу не заметить блеск в его глазах. Должно быть, вот так себя и чувствовало Чудовище. Сказка, древняя, как эта невыносимая жизнь. Мы поднимаемся по лестнице, тонкой и шаткой, к первой из лестничных площадок наверху. — Это моя комната, — я указываю на главную спальню, оборудованную затемненными жалюзи, лучшим в доме сигналом Wi-Fi и четырьмя обогревателями. — А там, наверху, твоя. Вторая лестничная площадка находится еще на несколько ступенек выше, и там расположены главная ванная и комната для гостей. Я открываю дверь в спальню и замечаю, что он не поднялся со мной. — Все в порядке? — Да, — отвечает он тоном, который вроде бы соответствует его словам, но глаза его выдают. — Моя комната, замечательно. Он вновь вливается в разговор и следует за мной в спальню. Я почти не заходил сюда с тех пор, как въехал — занавески с оборками все еще на месте, клетчатое покрывало чудовищно контрастирует с яркими обоями в цветочек, а эту крошечную дверь на крышу мне так никогда и не хватало смелости открыть. — Джентльмена устроит? — поддразниваю я, хотя он все еще стоит ко мне спиной, и что-то витает в воздухе. — Да, конечно, — говорит он, ставя свой потертый кожаный чемодан на край кровати. — Итак, что ты там говорил о рыбе с картошкой?