Сахарозаменитель

В июле постоянно шел дождь. Почти сразу сменялся палящим солнцем, слащавым привкусом подгнившей мальвы и, что самое приятное, вечерами под тенистой яблоней. Дачные участки располагались далеко от города – но еще дальше миниатюрные деревеньки, выстаивающие на болотах свои последние балки. Каждое лето двойняшек наряжали в панамы, собирали рыжие волосы в косы и отправляли первым автобусом к бабке по отцовской линии. Будучи ребенком, воспринимаешь дачу неоткрытой и вечно сменяющейся локацией из видеоигры. Кажется, что за разваленным забором, в зарослях, скрыт бункер или вход в другую страну – и в этой детской фантазии мелькала своя особая надежда на будущее, в котором нет никакого серого блока реальности. Сережа не любил эту деревушку. Он приезжал, кидал в угол свой рюкзачок с детской удочкой, потирал голову и долго осматривался. Бабушкин дом наводил на него тоску. Здесь всегда холодно, по ночам шумят трубы от ручной топки, а до жуткого чердака – рукой подать. Сеша любила. Она затаскивала брата на небольшие пикники за самым домом. Здесь, в тенистом уголке под яблонями, и открывалась та самая детская фантазия. Бабушка, будучи человеком малоподвижным, но до неприличия добрым, давала детям плед с чулана, рассказывала, в каком ведре стоит колодезная вода, а порой, преодолевая страшные боли в ногах, залезала в кладовую и доставала баночку с вареньем или кислым смородинным компотом. В голове Серого детство крепко связано со вкусом смородинного компота и хлеба с бабушкиным вареньем. И именно так, водружая на еще не обгорелые плечи банку с компотом, пару найденных в серванте книг для виду и сачки, двойняшки выходили на их собственную полянку. Уже выросшим Сережа ходил по этой полянке и понимал, что не такая уж она и большая – а в свои семь это было совсем иначе. И трава высокая, и цвета такие яркие, что потом приходишь домой и в глазах троится, но самое главное – сестра. Сережа ведь был очень боязливым и неоткрытым мальчиком. Однажды он расплакался, когда на его щеку села бабочка-капустница. Испугался. Думал, что укусит. — Почему ты постоянно сюда плед наш приносишь? — мальчик снимает тряпочные тапки, подминает ноги под себя и с укором, но таким наивным, смотрит на сестру. А она все смеется. Босыми ногами прыгает по траве вокруг, придерживает панамку за бортики и смеется. Смотришь на нее, веселую такую – и самому не так грустно становится. И страх перед чердаком отчего-то уходит, и бабушкин холодный дом уже кажется не таким холодным, и жуки не раздражают. — Видишь тот забор? — девочка указывает на гнилые доски за сараем, ведут в самые заросли. Сережа кивает. — Я когда вырасту, совсем-совсем чуть-чуть, пойду там сокровища искать! Пойдешь со мной? — Нет там никаких сокровищ, только палки и куры, — бурчит. А сам на сестру смотрит. А вдруг и правда есть? А вдруг она что-то знает, а молчит? У, партизанка! — А я думаю, что есть! — девочка так кружится, что голова кажется тяжелой. И плюхается рядом, прямо на колени двойняшки. А Сережа все смотрит в ее голубые, как у него, глаза и думает, что будто на себя смотрит. На лучшую версию себя. Настоящую. Сережа не знал, как описать свою любовь к сестре. С ней легко. Сам мальчик не очень любит общаться с людьми. Он отворачивается, предпочитает в одиночестве развлекать себя плюшевыми игрушками по углам дома. А Сеша… Сеша как будто чувствовала несправедливость его одиночества. Он все бурчал, просил отстать, а она все равно прибегала, обнимала и предлагала поиграть вместе. Она понимала все, она будто чувствовала то, что не чувствуют другие – она обнимала во сне, расцеловывала щеки, а когда Сережа сидел и бурчал, просто смеялась ему в лицо и крепко сжимала его потные ладошки. Со взрослыми сложнее. Ты говоришь им «не трогайте меня, я хочу поиграть один» - и они действительно думают, что ты хочешь поиграть один. А ты не хочешь. Сеша умела читать Сережу с самой его макушки и до пят – и в этом сестринском уюте всегда было настолько уютно и привычно, что хотелось закутаться в него, как в кокон, расплакаться, растереть слезы по щекам и уснуть. Никогда и ни за что не вылезать. Сережа ведь бурчит, смотрит на букашек, гоняет их – а на душе все равно разливается это особое семейное тепло с привкусом кислого смородинного компота. — Сереж, ты же ведь сам говорил, что в лес боишься ходить, — и улыбается так, по-хитрому. — А я знаю, почему ты боишься в лес ходить! — И почему же? — мальчик хмурит брови. — А в лесу живут волки! Рррр! — и накидывается на брата. Валит его на плед, щекочет. А Сережа смеется. Заливисто так, искренне – как ни с кем и никогда больше не сможет. Щекотки боится, сам сестру за бока мнет, а она рядом валится. — А я тебе серьезно говорю, волки там сокровища охраняют. Почему же ты думаешь, у всех дачи такие ухоженные, открытые, а у нас деревня такая старая-старая, брошенная почти! — Не видел я там волков, только кур. Нет там волков! — А я говорю, есть! — хоть и спорит, а по волосам гладит. И в глаза смотрит. — Волки сокровища там охраняют, поэтому леса эти и не срубили! Сережа все отрицал, а в голове так и представлял картинки: сидит на троне лесном большой-большой волк, лохматый такой, волевой. Глаза человеческие, разговаривать умеет. И, как в сказках, задает загадки. Поворачивает глаза к зарослям и думает, интересно, а этот особый волчий король когда-нибудь встает со своего трона, чтобы посмотреть на свои владения? Может быть, глубоко ночью он и к нашей бабушке в огород заходит? Высовывает свою лохматую коричневую морду, обнюхивает все и думает, когда же к нему наконец люди придут. Ночью, когда сестра тихо сопит у стены, Сережа мечется по подушке. Совсем не спалось. Как прилег на постель, глаза закрыл, а в голове стоит образ: как мохнатый волк высовывает морду из кустов и смотрит. Ходит по их территории, грызет малину. Бабушка храпела на своей кровати, прямо напротив. Дом почти проходной, старый, от лишних звуков никто не встанет. За гудением труб и бабушкиным храпом и сестра шагов не услышит. Только застекленная терраса выходила на ту небольшую поляну. Свет не проведен, в стенах шуршат мыши. Сережа залезает на стол у таза, вглядывается в темноту. Никого. Носом прислоняется к окну, сам ни в одном глазу. Так и кажется, что кто-нибудь сейчас точно покажется! — Сереж?... — мальчишка вздрагивает. Сестренка пришла. Сонная, а улыбается. — Волков пришел высматривать? — Тише ты, распугаешь! — он подает руку девочке, чтобы она тоже рядом залезла. Они сидят и смотрят. Оба утыкаются в стекло. А ночь здесь особенно светлая. В городском округе серые коробки загораживают небесные лампы своей тенью, здесь нет. Все, как на ладони. Даже звезды по-особенному яркие, в городе они словно затянуты туманом заводов. Выходишь на балкон, смотришь вверх – а там не звезды, а только их пародия. Здесь, в деревне, иначе. Словно в театре освещение выставили и показывают нечто особое. В кустах что-то мелькнуло. Сеша уже было хотела сказать что-то, как Сережа ей сразу рот ладошкой прикрыл. Тише, напугаешь. — У волков очень чуткий слух, они каждый шепоток и выкрик могут услышать, — он ей на самое ушко шепчет, а сам в кусты смотрит. Не отрывается. За зарослями показывается курица. Оба вздыхают. Все утро шел дождь. У бабушки стоял небольшой телевизор прямо перед раскладным диваном, на котором спали дети. Когда дождь, ловит плохо. Место от главной дороги далекое, а по проселочной могут только тракторы и грузовики проехать. Сети нет, телевидение ловит с переменным успехом. В дождь работал только новостной канал и «Культура», на «Культуре» в это время крутили балет, от которого у Сеши сводило челюсть. Сережа все сидел в пижаме, прислонившись щекой к подушке. Сидел и думал. Думал, что они просто не дождались. Такая погода ведь ночью хорошая была, словно говорила, что вот-вот волчья морда появится! Не дождались, пошли спать. Первой засопела сестра. Все рядом сидела, за руку обнимала, а потом просто головой на плечо упала и уснула. Сережа и сам зевал. Пришлось сестренку спускать со стола, хлопать по щекам. А ведь бабушка ничего и не заметила даже! Только ночью проснулась одеялко подоткнуть. После дождя пикник устроить невозможно. Плед мокнет вместе с травой, а влага испаряется долго. Сильный дождь предвещал долгий день дома в компании шашек и канала «Культура» с их скучным итальянским балетом. Бабушка радовалась. Она садилась на кресло рядом, перебинтовывала воспаленные ноги, все приговаривала, что дождь наконец полил огород и ее излюбленные яблони за домом. А Сережа все бегал на застекленную террасу и так украдкой посматривал на заросли за этими самыми яблонями. Если не сейчас, то когда? Когда же наконец выйдет волчий король из своих деревьев? — Мариночка Аркадьевна, ну что же вы делаете! Закормите нас так! — Давид Волков всегда приходил один. В соломенной шляпе, с сигаретой в зубах. Сережа готов поклясться, что в последний раз видел отца Олега только там, в деревне. Позитивный, с отросшей черной щетиной. В глазах стоит его силуэт: рослый мужчина в рубахе с растянутыми рукавами. От него всегда пахло скошенной травой и табаком. Вместе с отцом переехали в город, когда стали юношами. Давид время от времени еще приезжал обратно, Аркадий уже нет. — А я всегда так, дорогой! — бабушка большую часть дня проводила у плиты. Ей нравилось готовить. Рассказывала, что помоложе за ее столом собиралась вся семья, вот она и привыкла. Излишнее соседям и подружкам носила. Первый на очереди – Давид Волков. Он, если что, и проводку починит, и на чердак за граблями слазает, а ест все, что дают. Вот, пришел за пышками с вареньем и сметаной. Масляные, без дрожжей. Только-только со сковородки. — Много вас? — Я и Олежа, — мужчина улыбается. — Скажи своим ребяткам, чтобы приходили! Пусть играются. — А маму куда дели? — Мама сама делась, — мужчина ведет плечами. — Ей, видите ли, в деревне не нравится. То мошки, то босоножки. — Городские! — бабуля шутливо грозит пальцем. — Изнеженные все, голода и войны не видели. Никуда уже из своих телевизоров вылезти не могут! — Вот и вот! — тот кидает сигаретный бочок в мусорное ведро. — Я ей тоже говорю: картошку ты с огорода любишь, а на огород не любишь. — Ну ничего, у тебя помощник крепенький растет, — бабушка Олега видела редко. Только истории слушала. Сеша жужжала все уши, соулмейт же. Рассказывала, как Олежа ей подарочный набор с заколками подарил, как они вместе на качелях у дома катаются. А как упомянешь ненароком в разговоре – девочка сразу краснеть начинает. «Не надо. Ну не говори! Ну не надо это тили-тили-тесто…». А сама улыбается. — Вот и растет, пойду кормить, — мужчина кивает на тарелку в руках. — Может, вам зерна притащить? Нам в этом году многовато дали. — А притаскивай, у меня кур много. К Волковым ходила только Сеша. Сережа недолюбливал Олега. Соседский мальчик казался слишком серьезным и агрессивным по отношению к брату будущей пары. Не бил, не угрожал, а все равно было в его взгляде что-то отталкивающее. Сережа выбрал единственную позицию, которую считал самой приемлемой – просто не мешать. Не быть третьим лишним, который лезет в щенячьи нежности. Предпочитал просто отсиживаться в стороне и ждать, когда любимая сестра снова прибежит домой. Отец учил меня быть осторожным. Он стал первым, кто показал мне м е н я – первым, кто принял шаги. Не человека, но волка. Мать ничего о нас не знала. Отец, наверное, тоже не до конца был уверен во мне… я не знаю. Однажды он поставил передо мной шкатулку, покрутил ключик, а оттуда «придет серенький волчок и укусит за бочок». Я был еще совсем ребенком, когда он показал мне эту шкатулку. Интерес только в том, что мне не хотелось никого кусать за бочок. Он сказал: «Мы волки, в этом нет ничего страшного или зазорно». Он просто сказал и лег рядом. На траву. Я не помню, где и когда это было – но точно в деревне и точно в детстве. Отца я помню хорошо. Своего настоящего отца, конечно. Не его грубые остатки, которые хлещут водку каждый раз, когда заявляются на порог дома. — Ты ведь точно-точно никому не скажешь? — с детства Олег казался закрытым. Он постоянно хмурил брови, морщился, а на деле лишь стеснялся. — А кому? Сереже? — она сидела рядом. Она всегда была рядом, когда ее позовешь – и всегда искренне. Выглядываешь из-за забора – и видишь ее летящий подол платьица. За ее открытой душой не стояла опасность. Это манило. Сеша стала первым человеком после отца, кто узнал о волчьей натуре Волкова. Дело даже не во времени. В ее духе было нечто сложное и неуловимое, чему хочется раскрыться. У каждого ребенка есть своя неповторимая тайна – у кого больше, у кого меньше – но есть. И у этой особой детской тайны обязательно должна быть одна черта – кто-то должен ее знать. Если никто не знает эту особую детскую тайну, она теряет любопытство. Клады в виде пуговиц забываются, воображаемые друзья размываются в лицах. Человеку вообще сложно хранить понимание «тайны», если о ней никто и ничего не знает. А в чем же тогда этот особый интерес? В чем любопытство? В наличии? Кому вообще нужны эти тайны, если ты ее сам придумал и сам ее носишь под сердцем? У каждого ребенка возникает «тот самый», кому протягиваешь ладошку и на ушко шепчешь. Сеше прошептать хотелось. И дело даже не в масштабе – подумаешь, в волка умеет переворачиваться – дело в эмоциях. Когда девочка приходила, Олег всегда вел ее к детскому бассейну за домом. Там спокойно. Туда не выходят окна, нет смежных заборов. Только большая-большая дыра в чащу леса. Особое место, за которым даже взрослые не смогут подглядывать. И здесь, в «особом» месте желание сказать эту «особую» тайну превосходило все возможное. Она сидела на бортике, мочила ноги в воде. Любила болтать разную чепуху, а все равно интересно. А Олег, еще и сам не знающий, как справится со своей сущностью, сидел и смотреть. Сидел, наблюдал, и думал: «А как отреагирует? А ей понравится? А она будет со мной играть после этого?». Будет. Она же ведь соулмейт, верно? А раз соулмейт, значит на всю жизнь. Если в поликлинику на опыты сдаст – значит сама всю жизнь в одиночестве страдать будет. Она не испугалась. Совсем. Дала обещание, что не испугается – и не испугалась. Только в воду плюхнулась. Рыжие волосы облепили детское личико, платье прилипло к ногам, а ей было все равно. Она виновато улыбнулась, протянула миниатюрную ладошку к мордочке и погладила. Волк лизнул в ответ. — Я папе дал обещание, что никому не расскажу, — Олег и сам сидел мокрый в бассейне. Мех намочил полностью, а когда обернулся обратно – с ног до головы оказался в воде. Так и сидели – мокрые, в мурашках от холода, в бассейне за стеной без окон. — А почему мне тогда рассказал? — Ты ж ведь не «никто», — а сам краснеет. — Моя мама, например, не знает, что мы с папой волки. А мне так не нравится. Я хочу вместе с ней в лесу гулять и с папой, чтобы все вместе. А так… какая тут семья. — Когда мы вырастем, будем нашей большой семьей гулять по парку. Все-все вместе! — девочка треплет мальчика за щеки. — У нас будет большая семья, правда. А ты хочешь большую семью? — Хочу, — тот кивает. — Они тоже все волки будут! — Ты, когда волк, красивый такой сразу, — девочка улыбается. — Нет, ты не подумай, ты и мальчик когда красивый, но просто мальчиков много, а волк прямо волк ты такой один. — Не один, — Олег подтягивает ноги под себя. — Наверное, я не знаю. Папа сам не очень хорошо знает о волках. Говорит, родился такой, и все. — А у вас главный волк есть? — девочка сразу вспоминает сказку, которую придумала для брата. Волчий король казался таким реальным и правильным в детской голове, что он просто не может не существовать! Тем более теперь, когда перед ее лицом сидел самый настоящий волк. — Нет, — он пожимает плечами. — Я ж не знаю. Девочка задумывается. — Ой, придумала! — она щелкает Волка по носу. — А ты сможешь ночью на пару минуточек выбраться? Совсем-совсем на парочку! Отцу нравилось чувство, что он меня чему-то учит. В этом… особом родительском чувстве гордости есть изюминка, которую ранее я нигде не встречал. В детстве бесит, слишком бесит. Ребенку кажется, что он все знает, что он уже это видел, и ему не следует повторять одно и то же по десятку тысяч раз – однако понять родительское чутье много сложнее. Ведь он знает, что ты это знаешь, - но ему приносит особое удовольствие понимание этого «повторения». Ему не важно, знаешь ты или нет – ему важно закрепить в своей голове воспоминание. Воспоминание, в котором он говорит тебе это «нечто важное», которое пускай говорил постоянно и нескончаемо. Я вспоминаю эту черту у Сеши. Я ее вспоминаю крайне редко, особенно сейчас. Говоря уже совсем честно… я даже не помню ее голоса. Так, очень далекие отголоски (наверняка искаженные мозгом десяток раз). Порой мне кажется, что настоящим родителем Серого была его сестра. Может, она сама этого не осознавала, но в причине ее счастья – как и в причине счастья моего отца – были моменты «закрепленных воспоминаний». Девочка будит брата ровно в три часа ночи. Она лежит рядом в шелковой пижаме, не спится. Одеяло подоткнуто под самый нос, по ночам здесь холодно. Топка дикая, а все равно холодно. Даже не понимаешь, отчего трещат трубы, раз во время сна мерзнут щеки. — Сереж… — на ухо. Подползает близко, так, что ее волосы щекочут нос. — Пойдем волков смотреть! Тот бурчит. — Нет никаких волков, — а он поворачивается к ней спиной. — А я вот чувствую, что сегодня будут, — Сеша сползает с раскладного дивана. Тянет брата за его костлявую руку, а он никак не поднимается. Утыкается носом в подушку и бурчит. Главное – бабушку не разбудить, так и весь план развалиться может… — А мы совсем ненадолго, — прислоняется щекой к его щеке. Шутливо щекочет шею. А он все больше под одеяло прячется, только рыжая копна на подушке торчит. — Я когда пить ходила, в кустах хвост видела! Мальчик вздыхает. Идти не хочется, а перспектива вылезти из-под теплого одеяла вовсе не прельщает. Сестру бросать нельзя. Она ведь дурочка маленькая, если загорится – уже не погасишь. Вдруг пойдет в коридор, действительно увидит волка в окне, а потом дверь откроет и к нему пойдет. Она может. Сережа как представляет, что с сестрой может что случиться, сердце в пятки уходит. Нельзя ее отпускать, даже если просится ерундой пострадать. Они тихонько закрывают за собой дверь спальни. — Холодно здесь, Сеш… — Сережа залезает первым. Подставляет табурет к столу, тянется к краю. А в окне – темень. После дождя по ночам стоит жуткая дымка. Бывает, проснешься посреди ночи, смотришь в окно, а сам думаешь, что из этой жуткой дымки обязательно должно показаться не менее жуткое лицо с горящими глазами. Зажмуриваешься еще больше и отворачиваешься. А тут не отвернешься и под одеяло не залезешь. — Волки именно в такую погоду и ходят, — девочка ухмыляется. — Страшно для остальных деревенских, вот волки из своих нор и вылезают! — Придумываешь ты все! — Серый хлопает глазами. — Не ходят волки в такую погоду, по норам по своим спят. — Тише! — из кустов показывается волчья морда. Совсем еще волчонок, неуклюжий. Сережа, как увидел, сразу сестру к себе прижал. «Слезай со стола! Увидит – убежит!» - стягивает Сешу за подол платья. Вместе сидят за тумбой, наблюдают краем глаза, как маленький волк у них по поляне ходит. — Давай к нему выйдем? — Это же дикое животное! — мальчик хватает сестру за ладошки. — Сказки сказками, а он опасный! Сеша знает, что не опасный. Интересно, а если бы не знала, предложила бы пойти? Волчонок немного покружился по поляне, понюхал малиновые кусты и ушел обратно. Только хвост в зарослях промелькнул. И никакой загадки, даже сказки. В окно не смотрел, человеческим голосом не звал, никакой волчий король за его спиной не возвышался. И все же воспоминания остались яркие – такие же горящие, как дикие глаза за окном в этой жуткой дымке. — Это ведь самый обычный волк был, — Сережа сразу потянул сестру обратно в постель. Испугался. Будучи ребенком, постоянно ощущаешь себя «вне» безопасности. Кажется, что неведомое существо ворвется в дом, откусит от тебя кусок, а потом уволочет в лес. Волчонок этот пускай и не был агрессивным, не грыз дом и не тянулся к двери, вместе с неописуемым детским восторгом вызвал страх. — Но я же ведь говорила, что покажется, вот он и показался, — а девочка лежит рядом, у стенки. Смотрит в окно, на дымку. — А откуда ты узнала? — брат обнимает ее за шею. Так и уснет, не отпустит. — Почувствовала, веришь? — Сеша все улыбается. Хитро так, по-доброму. — Я ведь много что чувствовать умею, вот и волка почувствовала. — А давай больше не будем ходить тогда туда, хорошо? Девочка удивляется. — Почему? — Посмотрели и хватит, — Сережа накрывается одеялом с головой. — Я боюсь, что волк сможет в дом забраться. И тебя утащит… — А тебя? — А себя мне не жалко. Мне намного жальче будет, если ты куда-нибудь денешься. Под тенистыми яблонями всегда прохладно, но есть одно «но» - летают осы. Бабушка очень любит ос. Называет их искателями сласти, а ведь по факту они даже не опыляют. Просто знают, где слаще или кислее. И здесь начинались странности – потому что Сережа боялся всего на свете, кроме насекомых. Говорил, что он и сам своего рода оса. Тоже все ищет послаще или покислее. Кислотой он обозвал чувство, которое испытывал при виде Олега Волкова. Сластью – при виде Сеши. Его, Сережина, ревность строилась в первую очередь на бесконечной любви к родной сестре. И эта особая ревность не переходила черты, она просто была очень фигурной. Его не обижал тот факт, что у сестры могут быть другие друзья или напарники по играм – но добивало понимание, что Сеша может испытывать более яркие эмоции от общения с кем-то другим. Даже будучи ребенком, Разумовский считал своих ос в голове не очень правильными. Осы должны все разграничивать – правильное и неправильное – а его, дурацкие осы, все смешивали. Оттого все правильное становилось резко правильным, неправильное либо правильным, либо резко неправильным. Олег Волков – самое неправильное явление. Общительная Сеша имела обыкновение быстро терять интерес к своим собеседникам. В детском саду, в школе, на площадке – везде она крутилась волчком, но неизменно держала любимого братика за ладошку. Кислота накатывала в тот момент, когда приходило страшное осознание своей «неединственности». В одной ладони Сеша всегда держит Сережу, но в то же время за вторую любимую сестру начал обнимать соседский мальчишка. Были ли вопросы к Волку, кроме его принадлежности к сестре? Нет. Когда есть один большой и сияющий изъян, остальные исчезают. Изъян Волка – его метка на шее. Сережа любил наблюдать за осами. Они всегда выбирают самые правильные яблоки – в меру кислые, в меру сладкие. Кислота и сласть. А ведь… лучше кислого и сладкого соусов только кисло-сладкий? — Я ведь говорил тебе, что он не выйдет… — в саду у Волковых очень много ос. Еще больше, чем на бабушкиных яблонях. — Он у тебя пугливый какой-то. — Ничего он не пугливый, — девочка тянется к торчащим волосам мальчишки, приглаживает их ладошкой. — Просто, понимаешь, он тебя очень боится. Больше всего на свете Сеше хотелось показать Сереже настоящую суть Волка. Нет, не его волчьи зубы или как виртуозно тот оборачивается во время прыжка – его человеческую простоту. Она пребывала между двумя идеальными мирами, которые без вмешательства никак не могли пересечься. В одном жила ее семья, а в самом центре сидел брат. Совершенно уютный и домашний мир, в котором есть глубокое уважение и любовь. В другом – Волк, но с духом приключений и его волчьей открытостью. И все никак не соприкасалось, будто Олег и Сережа были северной и южной сторонами одного магнита. Им будто не хотелось. Больше всего на свете девочка мечтала о той большой семье, о которой однажды рассказал Олег. Идущие рука под руку под деревьями в парке. И чтобы все вместе. Но в этом «все вместе» обитали Волк и Сережа равноправно. Без каждого из них «все вместе» разваливается и превращается в очень поверхностное и неизвестное «когда-нибудь». — Но это здорово, что брат так сильно о тебе волнуется, — волчонок лежит на коленях девочки, смотрит. — Волки ведь опасные очень. Если дикие. Сеша гладит зверя по голове. — Я очень сильно хочу привести Сережу в твой сад. Тут красиво очень, ему понравится. — Ему здесь не понравится, потому что он меня не любит, — волк перекатывается на траву. — Почему он такой? Никто не знал. Сережино чувство собственности вырастало из постоянного страха потери. Он просто боялся эмоциональной привязанности. Ему хватало двойняшки. Она защищала от обидчиков в детском саду, дралась в песочнице за формочки и делилась всегда самыми сладкими частями торта. Хватало. Родители постоянно были заняты. Отец пропадал на работе, мать предпочитала проводить время в собственной компании, а дети… дети просто находились у самих себя. Их обнимали, целовали на ночь, плели косы и хвостики перед школой, но чувство окружающего мира атрофировалось. Каждый вечер мать вручала по стакану горячего молока, чтобы дети наконец заткнулись и шли в свои постели. Они действительно шли в свои постели, но не затыкались. Запирались в комнате, чтобы родители ненароком не могли войти – и играли в морской бой. Всегда под одеялом. Сеша забирается в угол кровати, накрывается пледом и светит игрушечным фонариком, Сережа размещается у ночника – и так полночи. Морской бой, сказки, игры. И все это было завернуто в теплое и плюшевое чувство под названием самый дорогой человек. Одно различие – Сереже хватало. Он не нуждался в товарищах или друзьях, у него есть сестра. Она заменяет абсолютно всех – даже родителей или воспитателей. Она защищает и лелеет. Она успокаивает, когда отец ругается за случайно разбитую тарелку. Сеше не хватало. Общением с иными «другими» она получала эмоции от общества. В этом была особая сила действия механизма их взаимодействия с внешним миром. Сережа – принимал все, а Сеша, подобно фильтру, перегоняла эмоции и транслировала на брата только самое лучшее. Паразитическая братская любовь, внутри которой не может быть ошибок. Сестра заявляется на порог дома с волчонком под ногами. Бежит в открытую калитку, смеется. Серый мог закричать, начать отгонять зверя от сестры или что угодно – но он просто улыбнулся. Сидел под тенистой яблоней в саду, на пледе, и улыбался. — Все-таки отловила? — и подает руку сестренке. — Не бойся, протяни ему ладошку! — Сеша тянет запястье брата к волку. А тот не боится. Если сестра сказала – значит так и будет. Раз до Сережи допускается все самое светлое, то Волк должен быть допущен в первостепенной важности. Волчонок поскуливает, а сам прыгает. Играет с ладошкой мальчика. — Это лайка? — Нет, это волк, — девочка хитро так улыбается. — Самый настоящий! — Не волк это, а собака какая-то, видишь, игривая какая, ручная… — а сам смеется. Животное в шутку прикусывает мальчика за пальцы. — Но на волка действительно похож. — Волк это, Сереж, волк. — малышка дергает брата за нос. — Отец Олега волчонка из леса принес, он с ними теперь живет. — И как зовут? — А так и зовут. Волк. Стало традицией. Негласной, маленькой и очень приятной. Сережа не ходил к Волковым из принципа – он будто сторожил свое законное место под тенистой яблоней. Зато Сеша приводила Волка сама – пускай исключительно в его волчьей форме. Это была их с Олегом тайна. Сережа ревновал к людям, но к животным тянулся самостоятельно. Бабушка не возражала. С ее зрением любой четвероногий друг выглядел приличной дворнягой. Видит, что бежит на четырех лапах – и Слава Богу. И так каждый вечер. От этих вечером до сих пор пахнет кислым смородинным компотом. Зелень, полутьма, легкая дымка и двойняшки, играющие с лохматым волчонком. Идиллическая картина из далекого детства, которая позднее затянется тучами многоэтажных домов. Тогда все казалось до безумия просто – там, за зарослями, не заброшенный бункер со времен советского союза, а вход в царство волков, которое охраняет большой король. За горизонтом не трасса, ведущая в бетонных гигантов, а дорога в настоящий рай. Жизнь с высоты тенистого дерева кажется иной. Правильной. «Тот» Сережа очень любил рассказывать мне про своего выдуманного короля волков. Он садился под дерево, подминал под себя ноги и смотрел в лес. Всегда серьезно, будто снайпер. Главным творцом их миров была Сеша, да, но Сережа особенно чисто во все верил и надеялся, что на тропе идеальной жизни обязательно они с сестрой стоят вместе. Рука в руке, в общем. Я его слушал с интересом. У Разумовского была способность привлечь внимание, хорошая очень. К нам в дом он так и не пришел. — Знаешь, я вообще против твоего хозяина ничего не имею, — Сережа любил рассуждать, сидя рядом с волком у своей яблони. Сеша носилась рядом. То бабочек ловила, то собирала яблоки. Энергии у нее могло бы хватить на целую армию или белую гвардию! — Только он зубы чистит очень сахарной пастой, а у меня на сахар аллергия. Ближе к августу Давид Волков убирает детский бассейн обратно в подвал, скашивает траву и запирает сарай с садовыми инструментами. В субботу к ночи он заводит мотор, и они вместе с сыном вновь уезжают в город. На следующее утро в комнате Олега Волкова завелась новая привычка – всегда использовать зубную пасту без сахара. На крайний случай - с сахарозаменителем. Я пытался подружиться с ним больше всего на свете. Однако в свои семь, когда мы втроем все-таки вышли погулять, первое, что спросил Сережа – где мой пес. Пришлось соврать, что отдали соседке на содержание. Больше Разумовский со мной не разговаривал.