Сахарозаменитель

Если спуститься с самой высокой точки города на пару этажей, сесть на пятый троллейбус и проехать ровно две остановки — вы окажетесь в Граде Обреченном. Не пугайтесь! Так местные называют небольшой район, чью архитектуру было решено сохранить «во имя культуры». При Сталине здесь была театральная площадь, вероятно, с фонтаном или стелой посреди. После обретения свободы площадь разрушили, один из театров взорвали при неизвестных обстоятельствах, а два других законсервировали до лучших времен. Осталось два театра. Два здания, одиноко смотрящих друг на друга. Штукатурка сыпется, мраморная плитка разбита танками. Единственное свидетельство реконструкции – деревянная табличка «НАРОДНОЕ ДОСТОЯНИЕ» на двери черного хода. — Понимаете, Ефим Борисович, мы работаем, не покладая рук! — мужчина в кожаной дубленке дергает за массивную ручку главной двери. Та открывается со страшным скрипом, который отдается эхом по всему зданию. Он проходит внутрь, нервно натягивает фуражку на затылок. За ним – грузный мужчина лет шестидесяти, с густой седой бородой, по паспорту женатый. Откуда-то снизу раздаются крики и страшный шум, будто кто-то бьет металлической кружкой по подоконнику. Грохот повторяется. — Это что такое? — мужчина хмурит седые брови. Озирается по сторонам. Калуженков Ефим Борисович долгое время работал в градостроительном отделении города. На пенсии вошел во вкус, вспомнил забавы молодых лет и открыл небольшой благотворительный клуб помощи истории. Позавчера ночью он разбирал почту и достал очередное письмо из кукольного театра Града Обреченного. Отправитель – Громов Игорь Константинович, марок нет, конверт старый. В общей сложности это было пятьдесят первое письмо от Грома, дошедшее до Калуженкова. Театр большой, старый, но самое неприятное – очень уж большой и очень уж старый. В главном зале прогнили доски в оркестровой яме, во время «Буратино» первая скрипка сломала ногу, а дирижер, пусть и с головой ушел под пол, отделался легким испугом и извинениями от директора. С тех пор оркестр размещали на одном из балконов. Тот тоже упал. Нет, не подумайте – упал не во время спектакля, а ночью. Вместе с ним развалилось пианино, стоявшее прямо под виновником торжества. Мастер двух театров, заслуженный алкоголик района и до неприличия обаятельный сторожила, даже отказался зайти внутрь. Принес цепь, замок – и закрыл зал. В главном зале, как понимаете, представлений уже не показывают. — Профилактические работы, — этот нервный в фуражке и есть тот самый Гром. Актер. Ведущий не по ролям, но по уровню своей инициативы. Он своими руками нашел клуб Калуженкова, своими руками писал все эти несчастные письма и отправлял. Если бы мог – послал бы голубей для эффектности. Голуби пошли на удивление глупые, даже для почты натренировать их невозможно. Удивительно, что в мире вообще существовало понятие голубятни! Мусорные существа эти голуби. Игорь плетется рядом. Освещения почти нет – только через пыльные окна и горящие в углах лампы. Повсюду ящики и пыльные пакеты, будто кто-то переезжает. Судя по состоянию ящиков – переезжает уже очень долго, лет так сто. А шум из-под ног все продолжается и продолжается. — Репетиции, товарищ Калуженков, репетиции, — Игорь глупо так улыбается, угодить хочет. — …детского кукольного театра? — мужчина вздыхает, на что Грому остается только неуверенно кивнуть. — У нас здесь хорошо, очень хорошо. Дома ведь плохо не бывает, а если дома плохо не бывает, то дом нужно обязательно хоронить, как зеницу ока! — в местных коридорах всегда холодно. Здание построено из камня, на славу. В самые жаркие дни не сгоришь, зимой от мороза не промерзнешь. Витало здесь неуловимое ощущение циркового праздника. Все эти сдувшиеся шарики, пионерские надписи, даже почти разваленная статуя зверей у кассы – все это неизменные атрибуты детства и ощущения сладкой ваты на губах. В детстве Игоря театр все еще цвел. Его на тот момент только-только покрыли побелкой в рамках реконструкции, как сейчас помнит – идешь совсем маленький, смотришь на эти величественные колонны, мраморные полы, стены с картинами – и в груди нечто особое екает. Нечто глубоко личное, что ты не можешь подтвердить словами или действиями. Это чувство дома. Ефим Борисович бредет внутрь. На его почтенную лысину сыпется штукатурка. Мужчина морщится. Дергает ручку двери под лестницей – заперто, дверь рядом – выбита, но само помещение завалено с ног до головы макулатурой. Он оглядывается, под ногами белые разводы. Наверное, тащили мешки с побелкой – здесь идет вечный ремонт. Однако нет. Вчера, около одиннадцати ночи, единственный инициатор движений, по совместительству Игорь Гром, тащил за лапы испачканного в сахарной пудре пса. Тот вырывался – но получалось плохо, слишком слаб. Ключ от кладовой нашелся у кассы, а внутри самой кладовой уже чудом откопали деревянный контейнер. В нем перевозили мраморный бюст Ленина по морю некоторое количество десятилетий назад. Бюст разбили, мрамор растащили – а контейнер остался. Пса затолкали туда. — Вы не имеете права, я буду звонить в полицию! — всю ночь «пес» кричал из контейнера. Контейнер открыли, кинули в него бутылку колы и закрыли обратно. Хотели пафосно, как в фильмах. Пафосно не вышло. Во-первых, воды не нашли – только теплую колу у Пчелкиной. Раз теплая кола хуже воды, то для пленника в самый раз. Кинуть должен был тоже с особым пафосом – но промахнулся, и бутылка зарядила плененному прямо в глаз. Тот от неожиданности закричал. Он и без того орал, а тогда он заорал особенно громко. И что нам с ним делать? Гром и Пчелкина сидели на коленях в кладовой. Она – в пижамных штанах, со съехавшими на нос очками, он – весь в сахарной пудре. Ты его и поймал, ты и решай! Юля тыкает Грома в бок и дуется. — Мог бы поймать его попозже, чтобы я выспаться хотя бы успела, — перешептываются, а сами зевают. — Нет-нет, дорогая, твое дело искать, мое - ловить, — Гром бьет рукой по контейнеру, чтобы парень внутри него хоть немного успокоился. Задолбал. Орет, как сирена, лучше бы дельного чего рассказал. — Ты вот думала, что оборотни существуют. Думала. А я взял тебе и поймал! — Тоже мне… — закатывает глаза. — Эй, парень! Юноша в ящике замолкает. — А где все твои сородичи? — Так один я. — а голос у него спокойный, почти детский. Может, даже чуть-чуть шепелявит. — Я даже других не видел ни разу… — Врешь! — девушка отодвигает ящик контейнера. На нее смотрит еще совсем мальчишка, юниор. Волосы торчат в разные стороны, белесые, весь он какой-то бледный, чуть ли не просвечивается, щуплый-щуплый, да еще и в этой сахарной пудре. Бюст Ленина наверняка места занимал больше, чем этот. — Да не вру я! — и чихает. — Если бы у меня стая какая была, я бы так не попался… — А как звать тебя? — Дима, — сглатывает. — Дима Дубин, студент первого курса Полицейской академии, золотой медалист, победитель олимпиады по русскому языку в году… — Тьфу ты, школьник, — Гром сплевывает. — Может, выпустите? — Отдыхай пока. — и снова закрывает крышку. Тот снова начинает лупиться. Контейнер приваливают мешками с грунтовкой, закрывают на ключ и уходят. — Здание ваше, Игорь Константинович, в крайне и крайне плачевном состоянии, сами подозреваете-с, — обход завершился на удивление быстро. Калуженков со всей своей любовью к архитектуре просто не рискнул идти на второй этаж. Говорит, в его возрасте экстремальные аттракционы не рекомендуются. Посмеялся в усы, снова осмотрелся, черкнул в блокноте и направился обратно к двери. Настолько стремительно, что даже Гром еле поспевал. — В наших силах бывает памятник какой отреставрировать, источник найти, на крайний случай – здание исторического характера. Небольшое какое, а у вас. У вас, уважаемый, театр! Гром присвистывает. — Мы же вас, Ефим Борисович, не просим вазы китайские в коридорах ставить, — актер достает из кармана небольшой листочек, протягивает мужчине. — Я тут подсчитал все самое основное. Самое основное, только основное. Балки там подкорректировать, главной статуе хотя бы голову вернуть. Ну так, вывести нашу обитель из аварийного состояния… — Игорь Константинович. — Да? — А где вы сам живете-то? Здесь же, на втором этаже. В соседней комнате от Юли Пчелкиной, а напротив – Гречкин. Вечно запирается и бубнит себе под нос, если совсем осмелеть и пойти глубже по коридору, там и Цветков вывалится из своей алкогольной комы. Не театр, а коммунальная квартира. — Неподалеку, товарищ Кулаженков, — и натягивает фуражку на нос. — Я вот к чему. В театре этом еще прабабка моя билеты раздавала, не дело это. История как никак… один из театров ведь, как помните, вообще взорвали. — Помню, товарищ Громов, помню. — мужчина чешет усы. — Я посоветуюсь с коллегами. Попробую обратить общественность на ваш случай. — Уж постарайтесь, Ефим Борисович, уж постарайтесь. Мы вас в честь этого к пионерам на стену пририсуем. Юля сидела наверху. Прямо у колонны, прижимала колени к себе. Прижимала и слушала. В театре Пчелкина только подрабатывала – и то, за аренду. Девушку выставили из университета на последнем курсе, искала любой угол. При деньгах, но искала. Говорит, для вдохновения. Видите ли, живет по гедонизму: все ради поиска настоящего наслаждения. Наслаждается муками, а именно муками других. Статьи пишет. Пишет неплохо, толково, читают единицы и Игорь Гром. Игорь считает ее красивой. Во всяком случае, именно так он сказал при первой встрече. Глаза у тебя, Юлек, красивые. Большие глаза такие, оторваться невозможно, говорит. Она и поверила. Сложно не поверить человеку, который стоит перед тобой в матроске с куклой-лягушкой в руке. Гром свое дело любил со странной гордостью. Черт вообще знает, как взрослого и такого брутального мужика занесло в кукольный театр. Обычно в кукольных театрах играют женщины – чаще всего эмоционально не подкованные. Гром, мало того, что не женщина, так еще и спокойный, как удав. В куклах, говорит, нет ничего. Ни ужаса, ни радости, они просто есть. Куклы для Грома всего лишь атрибут. Совсем не дешевый, но сердитый. Его простота подкупала. Сначала приходишь в кукольный театр на представление, а потом с рюкзаком за спиной спрашиваешь, нет ли свободной койки. Всегда есть. Хотите сказать: они все просто очень бедные, поэтому не могут позволить себе дом. Могут. Но не хотят. У Грома стоит абсолютно пустая квартира, окна забиты, на подоконнике пыль наслаивается. Большая, под самой крышей. Может сдавать, а не сдает. Материнская, таким не разбрасываются. Юля со своей предприимчивостью и отцовским счетом могла купить загородный дом и навсегда забыть о понятии работы, но она здесь. И с отцом общается, по выходным ходит к нему на чай, и работает круглые сутки, а все равно здесь. Пол сухой, гниль поедает только мокрые подвальные участки, окна большие, а по ночам – храп Гречкина из-за стены. Разве же такое на одиночество променяешь? Девушка боялась сойти с ума. Университет ненавидела всей душой, а когда училась, искренне думала, что диплом даст ей уверенность в завтрашнем дне. Теперь диплом отменился, зато появилась уверенность. И пускай не в завтрашнем дне, но просто уверенность. Хотя бы в том, что храп Гречкина за стеной не прекратится, а Гром не перестанет бурчать по всякой чепухе. — Да выпустите вы меня уже отсюда, басурмане неприличные! — с каждым разом Дубин все лупил и лупил. А они, Пчелкина и Гром, сидели рядом. Что с ним делать? Да черт его знает. Хотели через оборотня на стаю выйти, а стаи вроде как и нет даже. Оборотень есть один, а стаи нет. — А можно я у тебя интервью возьму? — Юля перекрикивает стуки мальчишки. — А ты меня выпустишь тогда? — совсем наивно, будто ребенок в детском саду. — Выпущу, наверное. Выпущу. — девушка кивает сама себе. — Дубин, да? — Да, Дмитрий Евгеньевич! И в ответ тишина. Они с Игорем сидят и краснеют. Игорь показывает на бутафорское ружье на стене. Может, его… это самое? Девушка испуганно мотает головой. Нет, нельзя. Он ведь живой человек, его хватятся. Хотя… хотя его хватятся в любом случае, но убивать никого не хочется. Заголовок ироничный выйдет: «Бывший майор полиции забил дубинкой курсанта полицейской академии!» И смех, и грех. Как сюжет для детского спектакля, не иначе. — Дим, ты мож это, — Гром трет затылок. — Есть хочешь? — Хочу вообще-то, — тот бьет изнутри. Наверное, ладони уже избил, бедный. — Давай я тебе перловки принесу, я тут наварил недавно, вкусная вышла, аж страсть, — и сам встает. — Могу еще кипятком полить. — Может, я сам дойду? — Не, не дойдешь, умишка не хватит. И оба понимали, что долго держать парня в контейнере нельзя. Во-первых, там ведь никакого кислороду! Во-вторых, не дело это. А в-третьих, у любой поимки должна быть даже относительно, но благородная цель. Поимка ради поимки это не дело. Пчелкина всю ночь сидела и думала, что ей с оборотнем делать. Она хотела только доказать их существование, но теперь вставал вопрос: А кому доказывать? А зачем доказывать? Может, самой исследовать? Так а если исследовать, то что исследовать-то?... Другое дело – изучить. Узнать психологический портрет, составить нюансы и понять, как оборотни вообще сумели интегрироваться в человеческое сообщество. Могут ли, допустим, оборотни быть чипированы на людей и знают ли власти о существовании оборотней. Наверное, знают. Другой генетический код, все дела. А если не другой? Все шло кругом. Парня из контейнера вытащили, руки связали первым попавшимся шнуром. Гречкина поставили на шухер – пусть высматривает. Он парень толковый, но вредный страшно. Если что попросишь – спросит, а что мне взамен. Сверхъестественного не требует, можно чаем отделаться. Ерунды кусок, но дай. Он так себе магнитолу в антикварном магазине отхватил. Пока права не отсудили, водил лакированный Форд. Автомобиль раритетный, приобретенный некогда отцом на выставке в Мюнхене. Согласился другу помочь антикварные вещи в магазин перевезти на этом самом Форде – и, конечно, за отдельную плату. Парень долго мялся, но протянул одну из своих коробок. А Гречкин и рад – что с магнитолой делать не знал, сломанная была. Зато стояла. Гром починил по пьяни, теперь крутят кассеты по вечерам. — А он не кусается? — потягивает из-за двери. Голос у Кирилла противный, режущий слух. Вроде не высокий, а все равно что-то не так. Нет приятной мужской хрипотцы. Кирилл сам по себе такой, как и его голос: противный, нет приятного мужского лоска. Нескладный, в мешковатой одежде, обязательно брендовой, состоит будто из треугольников и квадратов. Челюсть фигурная, скулы яркие, лобовая кость ярко через лоб просвечивается. Акула-молот. За его тошнотой скрывалась детская наивность и глубокое любопытство. Ленивый, вредный, неприлично предприимчивый, а все равно ребенок со своими погремушками. — Да куда ему, — Гром сплевывает и перекидывает парня на плечо. — Смотри какой. Совсем хилый, если укусит, то только языком полижет. — Тьфу-ты ну-ты! — юноша цокает. — Какой ботаник-то! А точно волчара? — Да не волк я… — а Дима даже не сопротивляется. Понимает, что среди «этих» бандитов вроде нет. Может, словили по дури или испугались просто. Опасность не исходит. Пытаются запугать, что мол кормить не будут или еще чего, а по ним видно, что и мухи не обидят. Что Гром, что девушка эта рыжая, что парень невнятный у двери. Глаза бегают, напряжены постоянно. Боятся. — А кто? Пекинес? — «Волками» зовут диких оборотней, — тот даже чихает. — В книжке читал, что волки, между прочим, давно выродились… — А ты, я посмотрю, вообще почитать любишь. — Люблю, что здесь скрывать. — Ну так расскажи мне тогда, раз все по книжкам изучаешь, — Гром ставит парня прямо у парадной лестницы. Развалилась. Точнее, разваливается. Правое перекрытие совсем плохое, скоро упадет. А с ней и половина лестницы. — Где же оборотни все? Куда делись? — Я и сам уже какой день ищу! — а тот все пытается отдышаться. — Я когда в очередной раз искал, вы меня поймали! — Ну и, — а смотрит пристально, глаз не сводит. — Нашел чего? — А так я вам все и рассказал. — Заставим! — Да не надо, не надо, я расскажу, чего тут, только развяжите! Каждый вечер Гром брал канцелярский нож, чтобы вскрыть очередную порцию писем. Преимущественно разочаровывающих. «Простите, ваш театр не находится в действии нашего реестра», «У вашего здания слишком плачевное состояние, мы предпочитаем работать с элементами культуры с начала и до конца», «Вы написали не туда». Фуфло-исторические организации только кичатся своей благотворительностью и деньги требуют с вкладчиков, серьезными делами не занимаются. Это уже поняли. А ведь в театре так хорошо живется! Поднимешься по центральной лестнице, завернешь направо, пройдешь мимо нескольких фресок, стукнешь пару раз в нелепую железную дверь и, смеясь, наткнешься на жилое крыло. Людей здесь обитало достаточно, чтобы обеспечить маленький заводик рабочей силой. И все – работники театра. Все, кроме Пчелкиной и Гречкина. Пчелкина заявилась в театр со скуки, говорит, место красивое, от центра недалеко. Гречкин – ее соулмейт. Везде за ней ходит гуськом. Только ни ему, ни ей это соулмейтство не нужно. Юля целиком отдается любимой работе, Кирилл время от времени начинает собирать сомнительные коллекции. Оба – дети неприлично богатых людей. Оба – также неприлично несчастны. И оба терпеть друг друга не могут. Привыкли. Поняли, в каждой их ссоре есть шик. Забавный, почти семейный. Куда Юля, туда и Кирилл. Когда уже нашел свою родственную душу, без нее уже физически не можешь. Юля и Кирилл друг друга не выносили, но как только далеко разъехались, так сразу и с сердцем проблемы, и сахар скачет. Решили, к черту. Гречкин по ночам храпит, когда храпит рядом противно, а если за стеной, то даже успокаивает. Свыклись. Уже какой год ищут способ избавиться от предначертанной судьбы, такой судьбы и врагу не пожелаешь. «Я съезжаю в развалившийся театр в Граде Обреченном. Я черт знает, что ты будешь делать, но что бы ты ни придумал – желаю тебе удачи!». Приехал за ней. С матрацем, тремя картинами эпохи Эдуарда Мане, магнитолой и чемоданом со своей крайне неуклюжей одеждой. Его бы в дело как вплети. Пусть хоть билеты стоит раздает, иначе совсем с матрацем сольется. — Понимаете, я и сам своих сородичей найти хочу, — Дубина привели на кухню. Развязали. Поняли, что не сбежит. А если и сбежит, то пусть бежит куда хочет, все равно найдут. — Я ведь никогда живого оборотня не видел. Ну, кроме себя, конечно. В нашей академии оборотней нет, среди моих родных тоже никого нет. Ни мать, ни бабка. — А отец? — Гром сидит напротив. Хлебает из металлической кружки кофе, хлюпает, а парнишку так и сверлит взглядом. — Отца своего я не знаю, мать про него тоже ничего не говорит. — и губы сжимает. — Может, я и отца найти хочу. Отец, наверное, оборотень у меня. А если повезет, еще и волк! — Сам же говорил, что волки выродились. — Ну да, выродились, — а сам ест эту Громовскую перловку. Гадкая, страсть, однако все равно ест. — Псы все от волков произошли, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Может, в городе еще есть прямые потомки волков. — Мальчик, мальчик… — Юля чуть не сносит стол. — Слушай, мальчик, а у тебя зацепок-то никаких нет? Где волки? Ну, псы? — Книжку в библиотеке полицейской нашел, — кивает. — На сказки не очень похожа, по признакам… ну, как по мне, совпадает. — И где она? У тебя? Тот только рассмеялся. Гром с Юлей переглядываются. А ведь все начиналось так благородно! На одной из ярмарок мастеров Пчелкина заприметила мужчину. Высокий, волосатый, брови хмурые. В общем и целом – настоящий варяг. Продавал околоязыческие побрякушки. Деревянных волчков и воронов. Юля долго крутила в руках деревянного волка, говорит, не волк это, а собака какая-то, а мужчина только улыбнулся и кивнул. Ответил, мол, в волков люди больше не оборачиваются. Конечно, верить таким сомнительными личностям сложно. Эти неоязычники в Велеса верят и на ночь Перуновы заговоры читают. Правда, мужик этот на фрика совсем не был похож. Слишком серьезный. Взгляд у него не просто суровый, а нечеловеческий. Иначе не опишешь. Радужка светлая, контур толстый. Звериные. Жути нагоняет, зато выглядит невероятно. Юля ведь человек простой. Спрашивает, расскажите что еще про оборотней. Тот пожал плечами. Ничего не знаю, говорит, только что существовали в стародавние времена, не зря идолу Велеса волчьи шкуры носят. Гром с истории посмеялся. В ту весну в театре ставили Спящую Красавицу. Ему, Игорьку, выпала роль некого злого духа, витающего над спящей девушкой. И вот он, весь потный, с кукольной вороной в руках, курит за зданием и валится со смеху. В этот же момент на его фуражку прилетел кусок кровли. Значит так, он отряхивает фуражку, ты находишь оборотней, я эту информацию продаю, а потом мы чиним театр… — Я вам так скажу, — юноша наконец отсмеялся. — Интернетом пользоваться умеете? Вечером шел дождь. В дождливые вечера приходилось всем вместе толпиться в главном зале. В том, который закрыт с главных дверей. Потолок там сильный, для люстры специально укрепляли. Даже люстру включили! Такие вечера Гром особенно ненавидел, хотя коллег по театру обожал сердечно. Каст «Буратино» - преимущественно женский – гоняет чай прямо на сцене, немногочисленные алкоголики во главе с Цветковым бесследно исчезают за кулисами, остальные – студенты и ревностные любители театра, проводящие вечера внутри любимого искусства – самые противные. Потому что ходят из стороны в сторону и мешают на волну настроиться. — Не переживайте вы так, аппаратура вся у меня в чемодане крепком лежит, — Юля отмахивается. — Если совсем плохо будет, папе позвоню. На крайний случай, к Грече поедем на дачу. Сам Греча уснул на задних рядах в обнимку с магнитолой. — Да ерунда какая-то… — Игорь попал под самый ливень. Дубин убежал, сверкая пятками. За ним погнался, дурак, в этот раз не догнал. Парень, видно, еще совсем зеленый, обернуться в пса додумался только за углом, до этого в носках по аллее несся. Теперь, наверное, в полицию подаст. За похищение там, еще за что. Может, синяк покажет на локте. Студенты эти совсем ведь слабые, на них один раз нажмешь, уже гематома по всей роже расплывается. — Нужно было аккуратнее с ним, — девушка вздыхает. — Понимаешь, можно было познакомиться, не знаю, формально все сделать. А ты снова раз – и в мешок. — Ну вот, а что? А как? Вижу, парень в волка за углом обернулся, ну я его позвал. А он как щеманул… — Поэтому ты решил его догнать и связать? — А ты бы будто не так сделала! Куртка сушится на сиденье рядом. Нужно попить чего или для приличия с девчонками на сцене поговорить, а в рот ничего не лезет. Театр разваливается на глазах. Еще немного – и эта огромная люстра упадет тоже. На развалинах балкона можно могилы творчеству устраивать, туда посадили кукольную Мальвину из старого состава, в руки дали ей белый флаг. Символ победы коррозии и глины над вечным. В Интернете одни сказки. Я стал свидетелем обращения в волка за углом в темное время суток, не сфотографировал, но видел точно! — На, это я для тебя принес, — Игорь протягивает девушке плед. Из его комнаты, с апельсинами. Теплый, проверенный временем. Удивительно, что из всех возможных вещей Гром вынес плед. — Благодарю, — Юля кладет голову на плечо Грома. — Надеюсь, ты не против побыть подушкой. — Если только не для битья. Здесь шумно, холодно и нет удобного места для сна. Но спокойно. Из всех возможных альтернатив эта все равно осталась бы лучшей. На плече Грома, под поношенным пледом, внутри зала кукольного театра. Это «спокойно» стало причиной нахождения в театре всех этих людей перед глазами. С крашенными волосами, со сломанными руками и судьбами, испуганных и совершенно и беспробудно одиноких. Лучше держать в руках куклу, широко улыбаться детям и вечерами распивать пакетированный чай, чем тонуть в болоте собственной депрессии. Впасть в депрессию очень просто. Все предсказано. Твоя судьба, твои родственные связи, даже твоя специальность. Ты был обречен стать счастливым без выбора, но, к сожалению, счастье было в выборе. А выбор отменен законодательно. Здесь выбор есть. Хотя бы можешь выбрать куклу, которую будешь курировать в ближайший театральный сезон. Люстра горит до самого утра. Лужи высыхают быстро. Через окна жители театра выливают набранные из-под крыши ведра с дождевой водой. Сезон дождей идет всего лишь пару месяцев, но ливень изничтожает дырявую крышу до самого основания. В комнаты вода попадает мало, только в определенных участках – но дождь по металлическим настилам звучит настолько громко, что о сне невозможно заикаться в таких условиях. Тихо плачет манекен бесполый, кукла с человеческим лицом! Игорь прекрасно играл на гитаре. Садился в холле, на перила, и начинал. Просит одинокими ночами, просит все у сердца одного... — А повеселее чего язык не поворачивается? — Гречкин вываливается из коридора с рюкзаком за плечами. — А чего веселиться-то, — Гром бурчит под нос. — Единственную собаку и ту упустили, театр как разваливался, так и разваливается… — Я предлагал, — тот присвистывает. Отец Гречкина хотел купить театр в бородатые годы, чтобы построить на его месте лофт-пространство. Пускай оставили бы само здание, но все равно бы убрали все внутренности. А театр без его богатой истории не имеет смысла. Да и кому нужны эти деловые пространства посреди чуть ли не пустыни цивилизации? В Граде Обреченном жили совсем пожилые поселенцы. Место от центра недалекое, но инфраструктуры никакой. Мэр сказал, не трогать. Эти два театра, старый астрономический центр и здание администрации. За последним следили, как за яблоком Эдема, чуть ли не зубной щеткой оттирали окна. Понятное дело, там сидел мэр. Мужик старый, добрый, но мерзкий. Чтобы избавиться от статуса мерзкого, ему нужно взяться за реставрацию района. Так Гром сказал. Игорь пытался связаться с мэром тоже. Через Прокопенко, бывшего начальника, связаться можно с кем угодно. Вот и Гром взял телефон, «направление», свой список с подсчитанными объектами и пошел. Не дошел. Остановили на первом же посту, попросили присылать все прошения электронной почтой. Ни одно из прошений не было замечено. Может, было конечно – но так никто и не ответил. Зато горячая линия по поводу приема средств в благотворительный фонд работает круглосуточно. — Знаешь, твоего отца я не хочу видеть еще больше, чем экскаватор, который будет громить наши стены… — Вешаетесь? — голос снизу. Сначала Игорь не поверил, чуть с перил не свалился. Волчонок вернулся. Стоял там, внизу. В ветровке, очках ботанских, с рюкзаком за плечами. — Дубина, ты? — у Грома гитара из рук вываливается. — Вернулся? — Книгу принес, — тот поправляет очки на носу. — Как я понял, Интернетом вы пользоваться не очень умеете. Вот. — Стой на месте! Я сейчас спущусь! — Только без рукоприкладства, мне сегодня к третьей паре еще…