Сахарозаменитель

«Я уже на садах, скоро буду. Держись» Бородач оказался под рукой. Он отверг «это Сережа, мой Сережа, тебе там нечего делать», он закинул рюкзак за спину и пошел следом. Волк оказался перевязан в паутине связей. Не все из них он одобрял, не все из них хотел поддерживать, но эта паутина действовала настолько уникально и избирательно, что при всей хладности ума невозможно было даже выбирать. Его уже выбрали, а согласия не спрашивали. — При всем уважении, желании… — Чш, — рука Димы накрывает рот. — Сначала я допью свое пиво, порадуюсь за минуту счастья, а потом уже послушаю твой список жалоб и предложений. В трамвае всегда мало людей. Пути оставили только на отдаленных станциях, где дороги превратились в месиво из асфальта, сорняков и почвы. Трактор проедет с трудом, трамвай по ржавым путям – в два счета. Поговаривают, в этих районах до сих пор сохранилось понимание той самой чистой и настоящей жизни, Ну как сохранилось… среди обломков и дачных участков, где изредка можно повстречать слепых стариков. Настолько древних, что слепота настигла их раньше, чем монархия генной инженерии. — Не волнуйся, список жалоб и предложений я тебе выдам на руки в письменном виде, — жара за окном стояла страшная. Что Дима, что Олег – оба прятались от нее за козырьками кепок. С недавнего времени «вожак» начал отращивать волосы. Сказал, традиция среди лесных волков. Где он узнает эти традиции, не сказал. — Я бы… я хотел уточнить по поводу новых ребят… — За стаю порву, знаешь сам, — юноша в очках улавливает слово «стая» и резко поднимает голову, осматривая салон в поисках источника звука. — Да, да, все мы это знаем, но ни у меня, ни у тебя нет уверенности, что они не сдадут. — Парень, давай будем совсем честными, — кажется, Дима смеется. Пот стекает с его лица, в рюкзаке бьются друг о друга стеклянные бутылки. — Мы никому не нужны. Совсем никому. Ни этим, как ты говоришь, спецслужбам… да на черт? — Кто, по твоему мнению, подстреливает? Ловит? Охотится? — Работники зоопарка, — тот пожимает плечами. — Сколько я бы ни шлялся по мусоркам, меня преследовали только бедные охотнички, бомжи или фанаты фауны. Здесь разного отродья хватает, родной. Волков не доверял «бродячим», как он сам их называл. Бородач отлавливал мокрых псов по городу, чтобы дать им приют. Оказывал ли медвежью услугу? Никто не знает. Оборотни скрытные. Одни шафки соглашаются сразу, других приходится прикусить за ногу, чтобы они остановились. Объединял их только род. Даже не порода, просто род. Раз волки, значит свои. «Однажды твоя нечеловеческая открытость тебя погубит. Волки идут за тобой, не потому ты благородный, а потому что ты сильный. Хитрый. Волки видят в тебе грозу, а не грибной дождь.» Диме Бородачу не нравилась фраза «гроза». Глубоко внутри своей картонной коробки души он крепко лепил узы семьи из волчат. Узы, которые, как он сам выражался, неизвестны человеческому отродью. Человек создан быть боязливой одиночкой. Человек создал себе соулмейта, чтобы в старости не подохнуть от одиночества. Человек насильно привязывает к себе другого человека, потому что его мелочная душа не способна на бетонные чувства. И зачем же равняться на этого самого человека, который боится? — Так я и собрал стаю, Олег. — Дима продолжает. — Не на ровном месте. Не выдавал объявления в Интернете «эй, ищу волков!». А сам, вот так. Пока по городу слонялся. И что теперь? Все они и мы – одно целое. В его словах действительно плескалась доля правды. Маленькое волчье общество не хранило великих тайн поколений, не передавало обряды от зуба к зубу, не было проводником в иной мир или чего еще. Просто существовало. Как кузнечики или сверчки. Украшение Вселенной, существующее в условиях чистой физиологии и наследственности. Волкам нравилось прятаться. Нравилось знать, что в человеческих легендах они существуют мифическими существами наравне с вампирами или феями. Печет. Бородач натягивает козырек на глаза. — Целое, не целое… мне и одному было неплохо. Трамвай останавливается в садах. Остановка – пара балок, над которыми кое-как прибили навес из шифера. Оба выходят. На последней секунде перед тем, как двери закроются, из трамвая выныривает Дубин. Бабушка позвонила ночью. Она звонит редко, однако паника не поднималась. Мать давно ждала, пока белый халат затрезвонит из ближайшего морга и объявит дату смерти свекрови. Отец предпочитал не упоминать имя забывчивой матери. Марина Аркадьевна действительно была забывчива. При каждом звонке она спрашивала: «А как там моя девочка поживает? Как там Сешенька? Уже в первом классе?». Сережа бесился, после перестал подходить к телефону. — Вы совсем забыли, внучки мои любимые, о бабуле! — наутро приедет врач вместе с разгневанным Разумовским и его сыном. — Я вас жду-жду, пирожки вам готовлю, а вы все не приезжаете! Женщина не вставала с кровати долгие дни. За ней присматривала сердобольная соседка, давно забравшая в качестве оплаты всех кур из сарая. В доме воняло смертью. Сережа стоял за спиной врача. Любимая бабушка превратилась в неразборчивую сморщенную кучу кожи, при виде которой в горле собирался ком. Окна в доме занавешены, обои у карниза погрызли мыши. Ценное всем сердцем место превратилось в заросшее кладбище. — Ей потребуется должный уход, — мужчина говорил под нос. Голос у него противно-холодный, как у всех врачей. Таким же голосом вам говорят о тяжелых болезнях или выписке из больницы. Никаким. Холодным. Размашистыми буквами он черкал названия лекарств на бумажке. — Поражение на голени сильное, но можно обойтись без ампутации. Удивительно. Обычно режут при любых условиях, какая бы родинка у тебя ни вылезла. Мать осталась в машине. Знала, что не хочет видеть ни этот дом, ни мышей внутри него, ни женщину, что всегда встречала с улыбкой. Улыбка у бабушки была на удивление искренняя, не струившаяся человеческим лукавством. Возможно, именно поэтому мать ненавидела свою свекровь. За собственное неумение искрить доброту. Отец вышел сразу за врачом. Бледный, руки тряслись. Из багажника достали тканевый рюкзак, плед, пакет сушек. — Мы оставим тебя здесь ненадолго, — отец курил, прислонившись спиной к бамперу машины. Мать за все это время не произнесла ни слова. Отец давал наставления, однако в глаза не смотрел. Уставился в землю, пинал камни носом идеально начищенных туфель. Свою мать Аркадий Разумовский в последний раз видел почти год назад. Улыбалась она через силу, а пирожки все еще пекла безупречные. Жирные, с яблочным джемом. Вкус его детства. Сегодня в доме нет пирожков. Матери, вероятно, тоже. То, что от нее осталось – потухшая душа внутри едва различимых глаз. У Серого не было причин отказывать. Ни причин, ни прав. — Насколько ненадолго? До конца года? Или, может, подождем, пока бабушка умрет? Отец закашливается. — Не говори так, хорошо? — Я похоронил свою близняшку, — как бы Сереже ни хотелось, но любимая сестра вспоминалась без спроса. Все вокруг было ее. И эти качели за домом, и засохшая яблоня, и кружка на столе. Все вокруг всплывало облаками из детства и заставляло вспоминать, как она, еще совсем малышка, сидела за столом вместе с бабушкой, перебирала гречку, пила яблочный компот и наблюдала за курами в окне. Говорят, каждый человек осознает свое счастье, находясь в глубокой депрессии. «Счастьем» он называет воспоминание из далекого детства. Момент, когда он был безусловно счастлив без «но» и «однако». Для Сережи в этой условности был особый смысл. Условность без «но» и «однако» - настоящая мечта. Человек постоянно ищет счастья и находит его в тот момент, когда перебирает старые фотографии. Он уже был счастлив. Был счастлив настолько давно, что пустяковые детские условности уже не казались условностями. Счастье в незнании и в эмоциях. Счастье в руках любимой сестры, которая лепит с бабушкой пельмени на столе у дома. Мальчик ходил рядом. Точнее, сидел на пороге. Смотрел, как бабочки садятся на рыжую макушку сестры. Смеялся. В этом было его счастье. В одном мгновении, на пару минут. Яркая вспышка, которая осталась фонариком в детском сознании и перетекла грузной ношей в подростковое сознание. «Я в деревне на пару недель, жду смерти бабушки! :)» Отец обещал привезти лекарства, как только сможет. В таких случаях люди отправляются в аптеки сразу же, момент кульминации уже был. Чета Разумовских предпочла дождаться выходных. Сегодня еще нужно успеть на работу, сделать запланированную уборку и, конечно же, традиционно сходить в ресторан на углу офисного монстра. Список лекарств будет лежать в кошельке ровно до того момента, пока старший Разумовский не найдет в своем плотном расписании минутку «на хобби». — Аркаш, ты давно волосы отрастил? Такой красивый стал! — бабушка бредила. Сначала она долго спрашивала, где малыши Сережа и Сеша, потом постоянно беспокоилась о супе на плите. Супа на плите не стояло. В ее голове происходил страшный водоворот воспоминаний. — Только в сельхоз когда пойдешь, забери под кепку, коза может зажевать… За окном стояла ночь. Сон не шел. Сережа не был уверен, что бабушка вообще спит. Она будто впадает в необоснованную отключку на пару часов, громко храпит, а потом снова бредит. Кто знает, может, она вообще давно впала в этот бред и не хочет из него выходить. Нервная кома. Здесь почти ничего не изменилось: трубы скрипят за стеной, мыши шуршат под полом. Юноша боялся залезать в шкаф за постельным бельем. Нашел плед на кресле, подложил под голову декоративную подушку. Лег. Пытается хотя бы глаза закрыть, а не может. Как только закрывает – перед носом встает образ сестры. Этот особый запах деревни, который на самом деле являлся пылью и гнилью, въедался в мозг. В детстве здесь пахло так же. Если уснешь – снова окажешься в объятиях рыжей девочки. «Мне приехать?» «Да.» Олега хотелось ждать. Со всей своей душевной жертвенностью Серый не мог здесь больше находиться. Во всяком случае, находиться один. Не спал всю ночь. Бабушкин тихий бред умолк, только за окном показались первые лучи солнца. Серый просто вышел так, как был – в огромной отцовской рубашке, помятый. Сел на лавочку около дома и расплакался. Воспоминания превратились в мумифицированный сосуд, который стоял внутри гробницы. Сережа не хотел возвращаться сюда никогда в жизни. В этом месте хранились редкие минуты счастья, которые были на счету его детского ума. Понимал: если вернется – дорогой сердцу узор из рая на Земле исчезнет. Исчез. Скрылся за утренним туманом, изъелся крысами. Олег пообещал, что сядет на вечерний автобус. Олег был рядом. Хотелось этого или нет. Сережа и не заметил, как Волков стал неотъемлемой частью жизни. Он просто существовал рядом, как нечто само собой разумеющееся. Как любимая детская игрушка на постели, которая давно потрепалась от времени, но остается глубоко-любимой всей душой. Холодным утром больше всего хотелось объятий. Объятий этого большого и спокойного парня с балкона рядом. Разумовский даже не уверен, что хочет идти обратно в дом. В доме морок. Запах смерти въелся в обои. А там, в зале, бабушка. Уже не бабушка, а настоящий жук, пытающийся карабкаться за жизнью. Карабкается, карабкается, а у него ничего не получается. Снова вспомнилась Сеша. Бабушка постоянно о ней спрашивает не из любопытства. В детстве именно Сеша подходила к женщине и целовала ее в щеку перед сном. Неосознанная детская любовь малышки питала теплом все вокруг. Гнилые стены расцветали, а запах вечной пыли в доме превращался в ассоциацию с семейным очагом. — Бабуль… — днем Серый берет женщину за руку, тянет на себя. Впервые за долгое время ей удается сесть на своем месте. Мерзкая кожа с лица сползает на шею. Открываются глаза, блаженные в своем незнании и покрывающем бреду. — Может, чайку? — Сереженька… — юноша кивает. — Мята на холодильнике. И она действительно там находится. Фарфоровый заварник приходится долго отмывать от паутины. Пускай, а на душе тепло. Бабушка хотя бы его вспомнила. Присмотрелась, улыбнулась. Про Сешу она больше не спрашивала. Сидела на своей кровати, укрытая вязаной кофтой. В ее голове хранилось много воспоминаний. Все они перемешаны, как чай с мятой в заварнике. Может, внутри этой горячей смеси и правда не стоит все выстраивать по своим местам? Наверняка, внутри нее тепло. Переполняющее и настоящее тепло, недоступное молодому холодному уму. Может быть, мы поторопились? — Возможно, молодой человек, вам показалось, что мы вас не видим. — любопытство завело Дубина в заросшие яблоневые сады. Трава под ногами трещала нещадно. Он надеялся на сюжет голливудских блокбастеров, где главный герой остается незамеченным ровно столько, сколько ему нужно, а раскрывает себя только в момент пафосного ухода. Главный герой оказался сайдкиком без надежды на скрытность. Чарли Чаплин внутри безобразно некомичных ситуаций. Бородач поймал почти за шкирку, выныривая прямо за спиной. А ведь казалось, он просто отошел отлить… — Я заслушался! — блокнот с записями летит на землю вместе с ручкой. — Понимаете, я очень и очень понимаю вашу ситуацию, поэтому… — Студент психиатрии? — Волк улыбается. — Нет-нет, что вы! — юноша подбирает свои вещи и кидает в рюкзак. — Вы же ведь волки, верно? Не поверите, но вот я тоже. Да. — Мы ролевики, присоединяйся, — Дима хлопает юношу по плечам. — Собираемся в лесу, разжигаем костры, надеваем маски и сюжеты играем. — Из подземелий и драконов, — подмигивает Олег. — Только адаптированные. Как говорил Дима, у волков особый запах. Олег не чувствовал. Олег предпочитал отшельническое отношение во всем. Люди похожи на консервы или тушенку. Есть можно, но если попытаешься насладиться – вырвет. Затхлость. Волки – тоже не фрукты и овощи. Скорее, сырое мясо. Дубин пах мылом. Детским таким мылом, которым мамаши терли карапузов по вечерам. — Нет-нет, вы не поняли… — А я и говорю, присоединяйся, — Бородач подмигивает. — Коллектив у нас дружный, заинтересованный. Семья, как я сам выражаюсь. Заинтересованные попадались редко. Люди в их времена очень черствые, любопытные попадаются только в особых случаях. Олег, давно адаптированный под человеческую среду, удивлялся простоте Димы. Тот обсуждал все – от носков до сложности волчьей жизни. Были люди рядом, не было – без разницы. «Ты… вообще не стесняешься разговаривать в толпе о таком?» Не стеснялся. Он, сидя среди загаженных матрацев, закуривал и смеялся. Говорил, что особый дух наркоманства пропитал все его естество, и любое слово, сказанное внутри кучки людей, будет восприниматься только с точки зрения его наркоманского амплуа. Почесал бороду, порылся в кармане и снова принялся за курево. «Волк ты мой Волк, людям нравится скептицизм. Обсуждаешь серьезную для нас тему – а для них так, сборище укурышей и ролевиков. И знаешь что? Когда создаешь вокруг себя эту атмосферу укурышей и ролевиков, окружающие уже не ищут в тебе подвоха. Ты просто блаженный.» Свою стаю Дима не скрывал. Хочешь что-то спрятать – положи это на самое видное место. Поговорка работала в ее наилучшем виде. Стая существовала повсюду – на улицах, в том бедном заброшенном бассейне, в Интернете в виде маленького форума для фанатов DnD. Для окружающих – кучка подростков, собравшаяся в клуб по интересам. Для отцов – плохая компания с травой, для учителей – очередная субкультура. Диме нравилось это устройство. Даже трава ему так не нравилось, как маска, которую она создавала для его волчат. Маска блаженности, автоматически превращающая общество в психиатрическое отделение областной больницы. Дубин ушел. Отпустили. Последовал обратно на станцию, где трамвай встречается только раз в полтора часа. На палящем солнце, под цветущим жасмином. — Этот парень действительно волчонок, — из рюкзака вожак достает бутылку темного Старопрамена. Открывает зубами. — Неуверенный, правда, до черта. И запах у него слабый. — И почему же ты его прогнал? — Волк пинает первый попавшийся куст. — Раз волк, как ты выражаешься… — Если бы он был просто любопытным носом, я бы его загрыз, и труп оставил бы под этим кустом, — подмигивает. — Все равно бы нашли не скоро. В блокноте остался портрет Волка. Наброском, нелепым, но не лишенным очарования. На фоне оскала своего собеседника лицо Волка выглядело ликом античного пантеона. Он сидел у окна, не увлеченный беседой, блики отсвечивали коротко-стриженные волосы. Дима рассматривал этот рисунок, уже развалившись в автобусе до дома. Этот парень казался волком и без шерсти. В его отсутствующих эмоциях проскальзывал неуловимый лоск голливудской эстетики, которую долго искал юноша во взглядах прохожих. Лоск зверя из женских романов про любовь. Привычный путь в теннисный клуб обернулся такой… встречей. Не самой приятной, но наводящей. Юноше хотелось так думать. Его матушка долго твердила, что не существует ни одного мгновенья в этом мире, происходящим зря. Любой прохожий может обернуться важной шахматной фигурой нашей судьбы, а ты ведь с первого взгляда даже не сможешь понять, какой из прохожих. Их ведь целые толпы! Вспоминался Гром с его тяжелым взглядом, Юля, Кирилл… все эти ребята, так настырно ищущие волков. За недолгие недели знакомства с ними Дубину удавалось узнать многое: устройство театра, историю жизни Пчелкиной, вечно отсутствующего директора, чей кабинет скрывался за портретом Брежнева в холле. Не удалось узнать причину, зачем Пчелкина устроила это расследование. От скуки ли? Может, любопытства? И почему именно оборотни, а не, скажем, феи? Дубин не был уверен в существовании фей, в существование оборотней тоже поверил с трудом – и то, только благодаря собственному примеру. Усмехнулся. Глядя на темнеющие поля за окном, тот все крутил в голове разговор этих двух. Стая, стая, стая… неужели у них действительно есть стая? Где все, простите меня, такие же? Двое парней остались яркими плечистыми пятнами в воспоминаниях. Что же, может, их человеческие силуэты однажды превратятся в собачьи? Меня здесь не было почти десять лет, если что. Моего отца, наверное, тоже. Не уверен. Вообще проходи, располагайся… если так вообще можно сказать. Я не хочу, чтобы Сережа знал, что ты здесь. Волкова ждали. У порога в дом Марины Аркадьевны, не у порога его дома. Олег сомневался, что Сережа был у них с отцом хоть раз. Сеша – да. Постоянно прибегала. Волк ждал душещипательных сцен. Объятий, рыданий, поцелуев. Ничего этого не было. Серый ждал, укутавшись в яркий розовый плед. Он сидел на ступеньках их дома. Ждал. Олега ли, может, чуда. Он не кинулся на плечи, не начал по-юношески щебетать на ухо, даже не удосужился встать со своего места. Просто подвинулся на бетонных ступенях, приглашая присоединиться к его меланхолии. — Будешь чай? — рыжий кивает, когда Волк ему протягивает сигарету. «Курение вредно для здоровья, именно поэтому я курю». Сказал отец. Серому казалось, что его отец мечтает о любой возможности сбежать от этой жизни. Отец заслуживает. Он читает умные книги, после которых хочется переосмыслить все вокруг – а когда читаешь такие книги, жить уже и не хочется. Вечером в деревне холодно. Сколько Олег себя помнил, этот холод приходил по вечерам в любую погоду и любое время года. Открытая местность, не ограниченная огромными серыми блоками. Ветер может разгуливать в любом направлении. Если бы Дима переманил стаю сюда, обезумели бы. Свобода, воздух, лес. Животный инстинкт включился бы без режима энергосбережения. Грела кружка чая в руках. Будучи маленьким, Сережа чай не выносил. Называл горьким. Чайная горесть исчезла вместе с детством. Вокруг есть вещи и более горькие, чем чай без сахара. — Я боюсь, что останусь с костлявой лицом к лицу, — заговорил. Впервые за долгие десять минут. — Я просто… я когда в этот дом вошел, мне так страшно стало. От стен дует, запах этот медикаментозный. Бабушка будто исчезла, понимаешь? Вот я смотрю на нее, а ее нет. Только остатки какие-то, которые в одно целое никак не соберутся. — Все люди смертны, Серый, абсолютно все, — Олег нащупывает ледяную ладонь юноши под одеялом. Сжимает. — Ты тоже когда-нибудь так лежать будешь. — Не буду, — бубнит под нос. Растрепанные космы забились под майку, глаза выглядели огромными на фоне побледневшего лица. Весь он скукожился, подобно гусенице перед тем, как стать куколкой. Если засмотришься, будет казаться, что он даже трясется. И зубы у него трясутся за тонкими губами. — Я лучше пулю в висок, чем так на грязных простынях в одиночестве. — Одиночество тебя точно не ждет, — пытается обнять, а Сережа отстраняется. — Во всяком случае, как бы ты этого ни хотел, мы все. Скреплены. — Я постоянно об этом думаю, Олеж, что мы это… скреплены. — и все-таки он дрожит. — У нас крепеж неправильный. Неровный. Мигранты с ближнего Востока строили. — Ты опять Сешу вспомнил? Сережа кивает. — Я на кладбище сегодня ходил, — губы растягиваются в улыбке. — Смотрел на ее личико совсем еще детское на камне этом черном. Черном-черном, а она была беленькая такая, красивая вся. На похороны его не взяли. Родители сказали, слишком маленький. На похоронах все плакали – ведь на похоронах принято плакать. Некоторым навзрыд. Родственники протягивают корвалол, гладят по платкам и шепчут свое старческое «горе, такое горе!». Сережа тогда сидел дома. Он не уверен, что воспринял смерть сестры правильно. Плакал он только поздно ночью, когда никто не вставал с соседней кровати и не обнимал за плечи. Плакал он только из глубоко эгоистичных побуждений. Из-за понимания, что ее не будет рядом. Только тогда, когда она должна была находиться. Во время детского обеденного сна или в ванной под завывания Леонтьева с телевизора. Горько становилось не из-за факта смерти, а из-за факта невозможности самоудовлетворения этим человеком. — Я не смог заплакать перед ее могилой, представляешь? — поворачивает голову, смотрит прямо в глаза. — Мне даже неловко так стало… что у меня сестра, близняшка моя, мертва, а я не помню ее голоса. Только картинки какие-то отрывками. Олег не понимал. Он не терял родных ему людей. Если бы умерли мать или отец, или вместе – ему было бы все равно. Родными он их называл с глубокой натяжкой. — А вот потом, за оградкой, когда пошел ей цветов нарвать с ближайшего поля, так заревел, что даже на землю упал, — сжимает губы. — Не потому что мне жалко стало, я себя сам жалким почувствовал. Я, когда цветы рвал, на секунду подумал, мол, как же хорошо, что она умерла, ведь у меня Олег остался… Бабушка уснула. Нервным сном, за которым приходилось наблюдать с замиранием костяшек на пальцах. В шкафу были найдены обезболивающие и просроченные таблетки от аллергии. Отец позвонил накануне, пообещал заехать с утра. Его обещания – пустая вода. Сережа знает, что мать не позволит. Знает, что отец, при всей своей благородной любви, ведом. Ведом на ленивые мысли, которые отрицают существование человеческой морали. «Деревня – далеко, бензин стоит дорого. Легче передать лекарства автобусом.» Он приехал. Вопреки ожиданиям, постучался в шесть утра. Сонный, но идеальный в своей прилизанности. Он протянул неразборчивые коробки, вскользь упомянул, что во врачебной записке есть все верные дозировки. Впервые за долгие годы Сережа увидел страх в отцовском взгляде. Аркадий Разумовский в глазах мальчика выступал титаном. Настоящим воином своих принципов. Такие люди должны сидеть в казино, просто чтобы взглядом и амбициями давить неуверенных в себе жучков. Он устал. Жизнь проходила в потоке неисчислимого расписания, но собственную мать Аркадий Разумовский лелеял вне рабочего плана. Бессонную ночь Сережа провел на руках Волкова. Юноша бредил. В последние годы Разумовский отказывался ездить в деревню. Даже пара дней там превращались в кромешный ад для него, предпочитал просто поставить табу на это далекое место из детских воспоминаний. Он, сидя в своей бетонной коробке, закрывал глаза и представлял цветущие луга. Цветущие луга, на которых еще была жива сестра. Не ее одинокая могила с игрушками, не заросшие кустарниками огороды, а настоящие живописные луга. И среди этих лугов бегает его маленькая сестренка, за которой мчится пес Олега. Серый не помнил его клички, но вытянутая морда ярко отпечаталась в голове. — Мне было легче жить с мыслью, что Сеша здесь, — третий раз за ночь Сережа пьет чай. Он предпочитал сидеть на тумбе в пристройке. Тут, как она рассказывал, они с сестрой проводили долгие ночи в ожидании Волчьего короля. Никто не знает, откуда в детской голове взялось понятие Волчьего короля. Олег, подумав, тоже никакого такого короля не вспомнил. Серый крутил кружку в руках, отпивал по маленьким глоткам. Всхлипывал, снова отпивал. — Я еще маленьким выстроил себе установку, что она здесь. Она не умерла, а просто приехала в деревню к бабушке. Навсегда. Бегает здесь, ловит бабочек. Реальность не хуже, она просто реальность. Внутри реальности существуют гниль и коррозия, которые покрывают не только физические плоскости. Людям свойственно быть и гнилыми, и ржавыми. Внутри этой гнили и ржавчины прорывается своя удивительная эстетика мерзости, которая и строит все вокруг. И их знаки на коже, и несбыточные мечты, и печаль. Если бы Сережа не был настолько сильно эмоционально зависимым, возможно, превратился бы в свою мать. Но плохо ли это? Плохо ли это – быть сухим и расчетливым? Никто не знает. В книгах написано, что плохо. Для практики сухая расчетливость выступает главенствующим фактором наиболее удачного результата. — Помнишь, у тебя был пес? — Олег кивает. — Как его звали? — Не помню. — Серьезно? — Я его всегда волком называл. Да… волком. Сидя на полу в лунном свете, вспоминался отец. Маленький Олег рассказывал своему отцу о том, как они все втроем играли. Сеша, Сережа и Волк. Мальчик прибегал ближе к ночи, когда отец, уставший, засыпал перед телевизором. Дверь почти всегда была открыта, окна занавешены. Как сейчас помнит – их маленький дачный дом, в котором всегда протекала крыша. Детский бассейн в дождливый сезон служил ведром для сбора влаги на чердаке. «Разыгрались?... ну, молодцы.» Олегу хотелось рассказать. Больше всего не свете, наверное. Ему хотелось увидеть реакцию Сережи, хотелось дать потрогать за загривок, хотелось нежно прикусить за руку. Нельзя. Это не моральные принципы или глупые отговорки вроде «мне его жалко, потому что он – человек, которого я ценю». Все намного прозаичнее. Гормоны. Волчья форма очень непредсказуема рядом с объектом вожделения, а к Серому уровень вожделения был особенно сильный. Не только чисто эстетично-физический, но и ментальный. В голове Серый стал идеальной музой, которая стонет под упругим мужским телом. Той самой музой, которой в идеале должна была быть его сестра. Благо, Сеша унесла эту маленькую тайну с собой в могилу. Смотря на уставший силуэт юноши, держа в руках его костлявые ладони, Олег все равно чувствовал экстаз. Экстаз неуловимого животного преобладания. . Стоит только наклониться, нежно лизнуть за ухо и прошептать свою заветную тайну, как прелесть невозможности исчезнет. Единственная стена между дозволено и желаемо. Эту стену ломать ни в коем случае нельзя, ни в коем. Можно ранить Сережу, а это… не очень желаемо. — Как я тебе ранее и говорил, лисенок у тебя славный… — в кресле перед телевизором вместо отца сидит Бородач. Крыша давно протекла, на стенах, под обоями, разводы. Семья Волкова забросила этот дом долгие годы, оставив ключи в прихожей дома председателя совхоза. — Чего ты вообще к нему привязался? Дима пожимает плечами. — Понимаешь, в нем есть удивительная человеческая энергия, — порой он заводил околофилософские разговоры, от которых глаза непроизвольно закатывались. Философия в представлении Волка это действие, совершенное на фоне долгих раздумий. Философия бездействия это уже не философия, а сплошное надувательство. Желание объяснить словами процессы, которые в голове существуют только на метафизическом уровне. Прямо как серафимы в Библии. — Я в своей жизни видел очень много людей, хотелось мне этого или нет. Все они потухшие на удивление. Это как… зажечь свечку, понимаешь, да? Пока она тлеет, есть жар, но тлеет она быстро. — Так бы и сказал, мол заняться нечем. Бородач смеется. Смех у него тоже… дикий. Вроде и смеется, но вроде и насмехается. Дрожь пробирает. — Зря ты так, — он выключает телевизор. Подходит к окну. — Сегодня луна на понижение пошла. — И что ты хочешь этим сказать, гений? — Моя мать по луне определяла, когда ей рассаду высаживать, — он натягивает кепку на нос. — Или когда цветы на отцовской могилке полить… Олег обещал принести сушеную липу. Он ушел всего на полчаса, чтобы просто принести липу. Говорил, ее деревьями зарос весь участок. Сережа никогда не был в доме Волковых, только в далеком детстве видел, как ветхое деревянное строение утопает в яблоневых деревьях за оградой. В голове что-то настойчиво стучало. Будто тебе стучат в дверь, а ты не хочешь открывать. Лежишь в постели, накрывшись одеялом, молчишь, затаив дыхание, а незваный гость стучится все громче и громче, пока не выломает дверь. И с каждым стуком ты дрожишь все больше и больше в надежде, что незнакомец бросит затею и уйдет. Из глубины дома раздается протяжный стон. С каждым воем эха из-за спины Сереже хочется заплакать. Боится, что любой стон может оказаться последним. Он боится вовсе не смерти, а того факта, что застанет смерть врасплох. Сам. Было бы не так больно однажды проснуться и узнать о факте смерти, чем просто сидеть и ждать. Не просто ждать, но наблюдать. Сидеть на стуле рядом, протягивать почти дышащему телу горькие лекарственные препараты и ждать, пока один из них застрянет в гнилом горле. Маленькие дети очень чутки по отношению к жизни. Их интуиция работает совершенно иначе, чем интуиция осознанных личностей. Маленькие дети чувствуют присутствие на удивление светлой и настоящей энергии, в то время как взрослые просто ждут смерти. Ждут, а потом боятся, когда она стоит рядом. За пыльным окном стояло солнце. Именно стояло. На удивление статичный день. Ни ветра, ни дождя, ничего. Жара. Бабушка лежала на кровати, цепляясь почти белой рукой за простыню. Стонала от боли. Не могла перевернуться на бок, не могла ничего говорить. Она просто стонала, зажимая и разжимая край простыни. А Сережа сидел и смотрел. В глубоком детстве, когда у сестры случались приступы болезни, он слышал похожие стоны. Стоны глубокой и недетской боли, эхом раздающиеся между стен. Его, маленького, запирали в родительской комнате. Отец приносил стакан воды и домашние печенья. Уже застывшие. Ночью нельзя есть сладкое, но негласное правило «правильности» в их квартире растворялось в тот момент, когда вместо слов из горла близняшки доносились нечленораздельные звуки. Это был настоящий и неподдельный страх. Сережа сидел у запертой двери и не понимал, чего он боится. Он не знал смерти. Никогда не видел ее в лицо, не чувствовал ее дыхание. Днем, сидя у кровати близняшки, он смеялся и гладил ее по голове. Тяжелая болезнь казалась чем-то вроде ангины. Коробка его головы еще не была готова к понятию человеческой смертности. Казалось, что она поболеет пару месяцев, и ей будет лучше. Должно быть. Иначе не бывает, не прописано в жизненном сценарии. Раздирающие горло ночные стоны прилетали только ночными кошмарами, не более. Ребенок не мог соединить сестру и горькую, совершенно недетскую боль воедино. Не потому что не сказали, а потому что он сам не воспринимал. Сидя здесь, у кровати бабушки, тот смотрел в пол. Глаза просто не поднимались на ее неразборчивое в старческой гримасе выражение лица. Это все не правда. Не правда. Эта гниль, поселившаяся внутри родного человека, эта ржавчина на трубах, этот разваливающийся дом. Это – часть видеоигры. Часть невероятно сложного уровня, которую нужно пройти только с одной единственной попытки. Я так рада тебя здесь видеть. Ее рыжие волосы будто до сих пор валялись на полу. Юноша падает со стула и сворачивается в позу эмбриона. Перед глазами все троится. Стоны бабушки становятся все громче и громче, а он, Сережа, не хочет это слушать. Он затыкает уши ладонями и кричит. Ему страшно от осознания. Осознания поедающей смертной гнили. Представляет, как невидимые тараканы пожирают изнутри, и человек это чувствует. И его сестра это чувствовала. Кажется, эти тараканы заразны. Стоит только прикоснуться к умирающему, и они воткнутся в твою кожу. Здесь, внутри горя, нет выхода. Невесомая дверь осознания скрывалась за непринятием. Все это время Сережа блокировал смерть близняшки. Голова понимала, что ее крест вбит в землю, а тело съедено червями. Голова понимала, а душа не хотела. Любимый, почему ты плачешь? Мне больно видеть твои слезы… Она сидит рядом. Такая же, как я. Ее платье струится по бледной коже, на щеках цветут веснушки. Она улыбается. Протягивает свою тонкую, почти прозрачную ладонь к лицу. Вокруг уже нет бабушки, вокруг нет гнили и смерти. Пахнет пирожками и повидлом. Диван разложен, под потолком летают мухи. Кажется, в дверь стучится отец Волкова… у него особая манера стука. Сережа помнил ее с детства. По обоям струится живой солнечный свет, окна помыты. Словно через водную гладь Сережа слышал голос своей бабушки. Она звала пить чай. Звук казался на удивление эфемерным и неразборчивым. Когда тебя кто-то зовет, ты понимаешь, откуда он идет, но этот зов был особый. Он шел отовсюду и ниоткуда одновременно. И тут, посреди комнаты, прямо перед глазами, она. — Ты упал со стула, братишка. — девушка присаживается на корточки, подбирая юбку под себя. Удивленно смотрит и протягивает свою руку все ближе и ближе. — Ты ведь не поранился? Юноша отрицательно машет головой. — Я умер? — Что? — Но ведь ты умерла, — он поджимает колени. — Получается, я тоже умер? — Не говори ерунды, — девушка надувает губы. — Головой ты сильно приложился… Хочется задать много вопросов. Хочется расплакаться. Хочется подумать головой, чтобы сделать правильный выбор. Мать всегда говорила: «Посылай мертвецов к черту, если они тебе снятся.» Но ведь это не сон. Это не похоже на сон. И как можно послать к черту собственную сестру? Так давно ее не было рядом. Ее присутствия, ее самой. Разумовский, еле стоя на коленях, тянется в объятия Сеши. И она обнимает. Ее касания реальны. Настолько реальны, что слезы без разрешения катятся на ее плечи. Ее волосы пахнут мускатным орехом и хвойным лесом. В груди ноет бьющееся слово «дом». Слово, которого не было там очень давно. Будто они снова дети. Будто она снова успокаивает его, маленького, у окна и гладит по щекам. Если это сон, то пусть он никогда не кончается. — Можно я пойду с тобой, дорогая? — Сережа сжимает губы. — Я так устал от всего этого. Я так страшно от всего этого устал, что… Под вечер машина Аркадия Разумовского стоит у ограды. Олег курит за столом, используя разбитую тарелку как пепельницу, его товарищ, который представился Дмитрием, сидит на ступенях. Оба дерганные. Давид Волков давно не прерывал цепь дом – работа – дом – работа. Настолько давно, что его силуэт в машине отца Разумовского показался миражем. — Я выбил дверь, — Олег смеется. — Он долго не открывал, я решил выбить. Марину Аркадьевну увезла скорая. Отец позаботился. Позвонил знакомому из больницы, попросил обследовать мать. Мать забрали. Как она позже скажет, ей стало лучше. Она позвонит из больничного крыла, веселая, утверждая, что завела себе парочку подруг. Она позвонит оттуда, из города. Сережа спит. Настолько крепко, что разбудить его кажется невозможным. Олег тряс его, бил по щекам, качал на руках. Тот не просыпался. Дыхание стало настолько тихим, что в древние времена приняли бы за мертвого. Будто впал в анабиоз.