Сахарозаменитель

Если я спрашивал, сон ли это, сон отвечал, нет. Удивительное дело – находиться долгое время внутри некой неизвестной эссенции, чье имя ты даже не можешь произнести краем губ. Вы вообще помните состояние сна? Вы когда-нибудь осознавали, что сон – это сон, а если и осознавали, то как это было? Вокруг витала дымка, которая пахла сладкой ватой или свежей травой. И то, и другое приходило, если хотелось. Он сидел «где-то». Именно так Сережа прозвал состояние, в котором оказался. Это «где-то» представляло из себя воздух, повисший высоко в небе. Он представлял деревню – и деревня вырастала из тумана, он представлял город – и город появлялся на горизонте. «Где-то» походило на ощущение тяжелого тела после долгого похода. Ты будто устал, но не устал вовсе, и все же ты бродишь, и бродишь, и бродишь. Где бродишь – решать, в общем-то, только тебе. Людей вокруг не существует, их голоса отдаются далеким эхом внутри черепной коробки, но порой неровные силуэты проскальзывают внутри видений. Он валялся на лугу, потому что так хотелось его голове. Он оказывался в моменте из далекого детства, а вместо неба – светящийся желтоватый туман. Туман стал пристанищем, настоящим домом. Какой толк стремиться в тот настоящий мир, который пропитан кровью? Наверняка, в том, настоящем, мире существует закон мировой справедливости. Существует и барахлит. Причем барахлит отнюдь не выборочно, а постоянно. Среди черно-белой теории жизненного счастья проскальзывает только глубокое горе, а вознаграждение за геройские поступки походит, скорее, на тюремное заключение. Сереже очень нравилось думать. В последнее время он только этим и занимался. Одиночество души сменялось картинками из детства. Картинками, которые возникали сами по себе, без спроса. Вот – он уже сидит перед столом у бабушки, вот – бредет по улицам в карнавальную ночь. Внутри «где-то» все на своих местах, но в то же время не имеет определенного места. Как фотоальбом. — Мне даже не очень интересно, что происходит со мной на самом деле, — юноша пожимает плечами. Он, сонный, тепло улыбается. Сидит в высокой траве, слушает пение сверчков. Пара метров – и тень яблоневых садов. Настолько тихо, что слышно биение собственного сердца. «Где-то» это состояние, где можно почувствовать комфорт в той его степени, в которой его не существует ни в одном из видов в реальной жизни. Танцуй так, как будто никто не видит. Однако эта условность остается условностью: дома тебя могут наругать соседи за лишние звуки, зеваки с улицы могут засмотреться на твое «дрыгающееся» среди занавесок тело. Понятие дома на удивление искажено. Здесь просто комфортно. Вероятно, здесь существуют люди, но каждый существует настолько по-своему и отдельно, что поиск людей может обернуться либо провалом, либо фантазией. А зачем их вообще искать?... — Ты постоянно уходишь, — он сидит раздетый. В одних штанах, майка осталась в предыдущих воспоминаниях. Веснушки покрывают тело, рыжие волосы обрамляют щеки, перетекают на плечи. Солнце не жарит, его просто нет. Пряный туман, как в Сайлент Хилл. Не пугающий, вовсе нет. Обволакивающий и мягкий, словно материнская рука. Материнская рука, чье прикосновение неизвестно Разумовскому. Руки его матери мягкими назвать можно с натяжкой. — Я, если честно, даже понять не могу, куда. Даже если ты существуешь, что вряд ли… то почему ты, как воспоминание, уходишь? Либо ты так прощаешься? — Это моя природа, — девушка сидит напротив. Лицо, словно отраженное в зеркале, густые рыжие космы, тонкие запястья. Такая же, как я, но иная. Из другого мира, другого измерения. Выросла она наверняка при других условиях, и назвать ее мной язык просто не поворачивается. — Приходить и уходить. Для меня ты тоже приходишь и уходишь. На ее лице мелькает удивление. Чистое, детское. Во всех фильмах ужасов, когда призрак утаскивает свою жертву в астрал, чаще всего существо оказывается зловещим и даже сатаническим. В полупрозрачном образе Сеши есть легкость и невинность. Нет такой тени инопланетянства, из которой вылезает чудовище. Сережа не понимал ни состояние, ни время, ни природу вещей его окружающих. Ему сказали, точнее, нежно пропели на ухо: «Наслаждайся, если хочешь. Если не хочешь, не наслаждайся. Ты можешь уйти, если хочешь.» Действительно мог. Выхода не было, но уйти он мог всегда. Выход напоминал дверь, заваленную гнилыми фруктами в цветущем саду. Дверь, ведущую под землю. Его поставили перед фактом без контекста. — Мне нравится, насколько… насколько ты просто относишься к здешним устоям, — девушка поджимает под себя колени. — Мне казалось, ты будешь долго вырываться, бояться. Спрашивать… много спрашивать. А я ведь сама толком ничего не знаю, вот в чем вопрос. — Есть одна очень хорошая поговорка, — Сережа закусывает губу. — Когда ты оказался в жопе, можно либо искать выход, либо искать причину, почему ты в этой жопе оказался. Второе занимает больше времени и не имеет никакого смысла. А если делать все сразу, потратишь целую жизнь на одну лишь жопу. — Интересная у тебя народная мудрость, — она краснеет. — Не совсем народная. Скорее, авторская. — на щеках парня расцветает улыбка. — Видел эту цитату у отца в кабинете. Выделил желтым маркером среди иных прочих, вот я ее и прочитал. Как видишь, запомнил. — Я хочу послушать про Олега. — близняшка разваливается рядом. По ее руке ползет божья коровка, в поле поднимается ветер. Бабушка зовет есть пирожки. Наверное, если пойдешь, действительно найдешь и бабушку, и пирожки. В этом поле в определенный час она всегда зовет на пирожки. — Я о нем ведь ничего не помню… — А ты вообще много помнишь? — Нет, — она пожимает плечами. — Тебя, маму помню, отца. Бабушку. Олега помню… его сад. Все замыленное и очень далекое, Сереж. — Там ничего интересного рассказывать не придется, — Сережа тянется в щеке сестры. Нежно гладит по веснушкам, рассматривает глаза. Такие же голубые и до замирания сердца невинные, как в детстве. Как в далеком воспоминании, которое не крепится паззлом с криками по ночам и одиноким детским гробом в их комнате. — Просто он перешел ко мне. И все. Сеша растягивает губы в мечтательной улыбке. — Он тебе нравится? То есть… у вас все хорошо идет? — Нет, — по коже проходят мурашки. Эта девушка – первый человек, которому Сережа не врет. Не молчит, не улыбается напыщенно и сахарно, только чтобы отстали. Он не уверен в ее существовании, а если она и существует, то не там, где может рассказать знакомым его тайны. — Я не ты, и ты это знаешь. Я не тот сахар, в котором Олег может раствориться. Вы подходили друг другу, а я нет. Я пытался подходить. И мне надъедало. А когда мне снова хотелось, я снова пытался. И снова мне надъедало, и я запирался. — Я не помню, как мы подходили друг другу, — девушка вопросительно смотрит на брата. — Мне было всего девять. — Это уже неважно. Ничего неважно. — Сережа опускает глаза. — Понимаешь, когда любовь действительна, ты не прикладываешь к ней усилий. — Почему ты в этом так уверен? — Это уже точно народная мудрость, — теперь краснеет брат. — Нельзя построить что-то высокое на ветхом. — И все же? — И все же я бы хотел быть для него… знаешь, помощником. Проводником. Не знаю, ангелом-хранителем. Я люблю Олега в той пропорции, в которой он не нуждается. Каждое утро Олег Волков приносил полевые цветы, которые срывал под балконом собственного дома. Отец обещал, что в санаторных условиях за юношей смотрят так, как не могли бы смотреть дома. Он в норме. Дыхание не прерывистое, сердце бьется без помех, кровь чистая, пульс ровный. На душе не лежал камень, не было «передо мной время остановилось, я думал, что моей жизни конец.» Медсестры не задавали лишних вопросов. Женщина неопределенного возраста за стойкой регистрации кидала незаинтересованный взгляд, протягивала ключи от лифта и отворачивалась к своему кроссворду. Цветочный обряд стал красивой и символичной традицией в последнюю неделю. Лицо Сережи во время сна казалось настолько удивительно спокойным, что желание его скорейшего возвращения выглядело эгоизмом. Олег приходил перед занятиями в школе, садился на колени прямо около кровати и гладил Сережу по холодным рукам. Кожа на удивление мягкая, как всегда. Его палата находилась на последнем этаже санаторного комплекса, в котором друг Давида Волкова числился главврачом. Место незаурядное, а что самое смешное забытое. Порой, закрывая за собой ржавую калитку, Олег считал окна на сером здании и с грустной усмешкой задумывался об истинной причине размещения своего соулмейта в этом санатории. Может, финансирования на нечто большее не хватило? Или нужно вписать очередную галочку в список пациентов? Разумовский занимал такое ничтожное время в жизни Олега, что его сон приоткрыл завесу реальности. В момент стоячей рутины редко задумываешься о совместных минутах, просто ими наслаждаешься. После исчезновения живого и говорящего Сережи из поля зрения рутина Олега изменилась только в количестве двоеточий и восклицательных знаков. Выходя ночью на балкон, он протягивал руку к балкону Сережи и останавливался. Все на инстинктах. Да, верно, сладкого мальчика там нет. Никто не смотрит телевизор в поздний час, никто не предлагает закурить краденную у отца сигарету, не смеется, протягивая чайный пакетик с новым вкусом. Разумовский это плацебо для больного разума, но больной разум, как радиоактивный таракан, находит альтернативу. Горькую, не настолько красочную, однако альтернативу. В обиходе возможных средств под рукой находился контакт Бородача, нелепо скучная книга и пачка сигарет. Собирая ромашки и одуванчики, Олег заботился о Сереже больше, чем когда-либо. Тратил на него те драгоценные минуты, которые ранее терялись в неизвестной лености. Только вот, как ни пытайся убежать, меланхолия присутствовала. Боязнь одиночества, эгоистичная скука. Генетически они, Сережа и Волк, связаны. Жить по порядку, прописанному в кодексе, много легче, чем жить без него. Тяжело жить в вакууме порядка, который не подчиняется законам физики. Сережа жив, но не разговаривает. Самое странное, что его состояние стабильно неизвестное. — Когда Серый проснется, нужно попросить его больше вваливаться в такие сны. Ты оказываешься на редкость продуктивной сукой, Волк! — Продуктивной, — тот хмурится. — Тебе нравится, что я с тобой больше разговаривать стал. — Да-да, дорогой. Продолжай! — Порой я подозреваю, что ты все знаешь и без меня, только хочешь послушать мою личную трактовку событий… У санатория, чье название еще лет двадцать назад иронично числилось как «Солнечный Рай», местоположение крайне сложно назвать удобным. Строился в девяностое, на те времена – недалеко от шахтерского поселка. От шахтерского поселка осталось название и заброшенная станция метро, санаторий еще стоит, но самую близкую дорогу к миру загородили огромной бетонной стеной и назвали военно-важным объектом. Путь к трамвайным веткам проходил через глухой пустырь и засохшие вишневые сады. Олег, при всем своем уважении к роду человеческому, просто сокращал дорогу волчьей оболочкой. В одно из таких сокращений он увидел Сережу. Он стоял там, за садами. Казался отвлеченным, смеющимся. Волк убедил себя в бреде. В «потоке» видится всякое разное, чего в реальности не существует.. Книг и учебников для оборотней не пишут. Сколько по библиотекам не ищи, ничего не найдешь. Странности волчьей природы одиночки называют сами. В стае Бородача состояние волк в его истинной сути называют потоком. Внутри него оборотень видит окружающий мир не в точности, как человек, а иначе. Окружающая среда покрывается дурманом и желтым туманом, а финальная точка, на чем сфокусирован волк, отражается точно и до боли резко. В потоке все чувства либо сильно притуплены, либо гиперболизированы. Ученые не исследовали эту среду обитания – просто потому что ничего о ней не знали, и вряд ли узнают. Как выразился Дима, оборотень в потоке попадает в особую третью плоскость между сном и бодрствованием. Раз основное поле зрения ловит существующую окружающую среду, значит иная представляет из себя гремучую смесь воспоминаний и желаний. Наверное, никто же ведь в этом не разобрался. Боковым зрением Волк ловил множество силуэтов, но все они – просто силуэты. Неразборчивые. А Сережа… Сережа был на удивление отчетливым. Рыжее пятно, собирающее расцветающий жасмин с кустов. Эта фигура в волчьем бреду не давала покоя. После утреннего душа Олег просто раскачивался на своем стуле, допивал ледяной кофе из кружки и думал. Некоторые вещи он записывал в тетради, чтобы сформировать собственную таблицу. Таблицу «бреда» и «здравых мыслей». Психическое состояние опасно граничило между желанием самоубийства и убийства. Причем не кого-нибудь, а Сережи. Прийти в санаторий ночью, вырвать дыхательный аппарат из груди, смотреть, как его тело медленно и тихо увядает в ночной неге. Вероятно, уже навсегда. Разумовский мечтал раствориться в прохладе июльской ночи. Мечта была очень детской и наивной, в жизни раствориться значит умереть. Если в моем волчьем сознании Сережа возникает как воспоминание, то что это за воспоминание и почему оно появилось? Я никогда не собирал с ним жасмин, цветов тоже не собирал. Он вообще ничего не собирал, от всего только чихал. На секунду Волк останавливается, смеется. Да, не собирал. Боялся пыльцы. А если это не воспоминание, то что это? А если этот «поток» это не сны и реальность, а просто другая существующая реальность? Или не реальность вовсе, а проявление царства мертвых или чего-то такого? Жуть какая. С другой стороны, если это не сон, а вполне себе существующая иная реальность, почему там оказался Разумовский? Тем более, в человеческом теле. В потоке не существует людей, это мир только для собак. Таких, как мы. Бородач ухмылялся. В его ухмылке скрывались обман и разочарование, которые перемешивались между собой в ядовитые микстуры. Вожак ничего не рассказывал о своем потоке. Большее количество времени, когда они всей стаей выходили на охоту, он просто бежал впереди. Просто бежал впереди, а Волк за ним просто следовал. Сумасшествие рвущейся души, которая не задает вопросов и требует ответов. В состоянии животной сути не хочется думать, приходится только делать. Тебе ровным счетом все равно на желтую дымку или мелькающие людские силуэты, тебя волнует только вожак перед мордой и удивительная свобода собственного тела. Человек не умеет быть столь свободным, в его руках покоится менталитет, стеснение, боязнь и горесть. Волк на удивление свободен. У него есть право не беспокоиться о земных стенаниях, пускай это право длится мучительно мало. — Так раз ты его видишь, почему бы тебе не попробовать к нему подойти? — в последнее время Бородач существовал исключительно в бассейне. Освоение новоприбывших проходило по плану, но медленно. Дима предупреждал, что внутренняя адаптация не существует на уровне инстинктов, но является человеческим желанием найти круг по интересам, которое мутировало через волчье сознание. Стаи оборотней держатся в своем кругу не из-за физиологии, а из-за грубого осознанного желания находиться внутри своих сородичей, чтобы плакаться друг другу в жилетку. — А так можно? — А почему нельзя? Ты же не в видеоигре, чтобы за четвертую стену вламываться, — вожак пожимает плечами. — Я твои видения не знаю, в санаторий этот не ходил. Я не хочу возвращаться в свои десять лет, когда поток полностью поглощал меня, и я не мог из него выйти. Отцу тогда еще было не все равно на меня, и… и все просто было по-другому, иначе, окей? Трава зеленее, птички пели, все такое, пятое-десятое. Аркадий Разумовский встречался реже. Привычка возвращаться домой под утро не пропала, только укоренилась. В темное время суток у людей нет никаких преимуществ, они слишком ничтожны для удивительной магии луны и окутывающей темноты. У них нет возможности видеть. Нет возможности слышать, нет возможности смотреть. Днем люди используют свои ресурсы для добычи удовлетворения потребностей, а ночью восстанавливают силы на очередное обновление своих целей. Нечто изменилось. Запустился механизм, который в доме Разумовских будто стоял в пыли. Задергались шестеренки, на которые Волк смотрел с презрением. Имя этим шестеренкам – эмоции. В доме исчез единственный наследник. Не горячо любимый, не лелеянный, но единственный. Мать ушла в подобие апатии, предпочла закрыться в себе. Со всей человеческой мерзостью и мелочностью она всегда казалась неприступной статуей внутри Пантеона, теперь ее мерзость переросла в нечто большее. Нечто настоящее. — Знаю, ты ходишь к Сереже каждое утро, — глава семьи протягивает руку для приветствия. Как и ранее, из дома он выходил ровно в 6:15. — Передавай ему привет от нас с мамой. Уставший, сонный и на редкость выбившийся из себя Олег рассмеялся. — Конечно, передам, — его смех становится только громче. — Он же ведь там бегает по палате, так и ждет за замком, пока я с мандаринами на порог явлюсь! У мужчины не было ни желания, ни времени, ни состояния на конфликты. Он опускает голову, смотрит на часы и уходит. Без прощаний, без извинений, просто удаляется. Как все просто! Твой ребенок находится на грани комы, ты просто просишь передать ему «привет». Призрачный привет, который тот, вероятно, даже не сможет услышать. От такого отношения тошнило. Олег открывает дверь своей квартиры, на эмоциях влетает в комнату и с размаху ударяет дверной проем. Костяшки в кровь, часть замка отлетает на ковер. Лабрадор прячется в соседней комнате от своего же хозяина. Дом давно перестал быть местом силы. Нет ощущения отдыха, только бесконечная череда нервных импульсов, проходящих через части головного мозга. Сережа не заслуживает всего этого. Дело совершенно не в любви. В «любви» Олег был уверен в самую последнюю очередь. Дело в человеческой преданности. Человек, он ведь как настоящая тварь, не может прожить свою жалкую аскетическую судьбу в одиночестве, обрастая корнями семейных ценностей и романтических связей. Корни дерева Разумовского гнилые до самого основания. Горько смотреть на бледное лицо Сережи, укрытое под шифером забытого санатория, и вспоминать эти надменные, но пропитанные болью, лица его родителей. Черствые животные, не способные на сострадание. Все, что их беспокоит – будущее. Неизвестность будущего. Кто, если не Сережа? Какая альтернатива? Где слащавые обещания на свадьбу? В холодильнике давно остыли макароны, в тумбе перед столом лежат квитанции за свет и газ. Рутина, обычно нейтральная и бесцветная, обросла плесенью. Олега тошнит от упоминания его семьи, от упоминания смен его матери, от упоминания негласных, но рабочих традиций. Традиция пылесосить ковер перед вечерним уходом, традиция поливать материнские цветы на балконе. Все это приелось. «Нужно успокоиться, нужно упокоиться…». Немного поспать, выпить кофе и пойти к Разумовскому. Сон не идет, кофе не лезет. Материнские фиалки летят с четвертого этажа, разбиваются об асфальт и остаются там, внизу. Из открытого окна на кухне доносится тихая музыка, попавшийся под руку диск инди-группы. Рутина идет не так. Рутина идет не так привычно и комфортно, рутина перестала иметь свое неуловимое очарование. Если у действия нет очарования, значит Олег его бросает. — Мне бы хотелось понимать хотя бы начало логики, — желтый туман стал привычным. В нем скрывался уют. Во время сна этот уют обозначен теплой кроватью и мягкой периной, но здесь, внутри желтого тумана, уют материален. — Я совсем не скучаю, совсем нет. Однако я хочу разобраться в строении этого чудесного места, а оно, как на картинах этого, как его… Сальвадора Дали, вот, очень непредсказуемое. Среди ветвей и цветущих плодов Сережа различал знакомые образы. Он подходил, осматривал и понимал, что уже видел это место. Видел, но совершенно иначе. Первое впечатление походит на серию снимков на полароид. Человек осваивает не функции, а оболочку. В детстве эти снимки особенно насыщенные, отдающие радужным блеском. Ветви вишневых деревьев не скрывают в себе никакой тайны, мозгу этого не докажешь. Он приходит и ищет. Он пытается понять, насколько удивительна красота самых обычных и рутинных вещей. Это осознание простоты всего сложного вгоняет в депрессию, именно поэтому разум лично дописывает функции. Он делает секретные ходы в самом обычном доме, прописывает историю бесталанных книг, ищет ключи в оконных рамах на защелке. — Когда я забываю представлять место или у меня нет настроения, я почему-то оказываюсь здесь, как будто начало игры на Сегу. — поле. Широкое, с высокой травой, обросшее вишневыми деревьями по периметру. — Это некое состояние нейтральной среды? Сеша пожимает плечами. — Ты спрашиваешь вещи, на которые я не знаю ответа, — девушка чуть заметно улыбается. — В этом месте я такой же гость, как и ты. Она врала. Лукавила. Даже если она гость, то гостит здесь как минимум дольше и за это долгое время должна была изучить основы. Вопрос в другом. Может, единственное правило эссенции желтого тумана – отсутствие правил? При отсутствии четкой структуры не стоит искать ее начальную точку. Однако начальная точка была. Эта начальная точка – большое поле, усеянное выжженной травой. Отсюда пути лежали в любое угодное пространство. Сережа просто садится посреди и прижимает колени к носу. — Мне и здесь хорошо, — совсем шепотом. — А знаешь почему? Здесь было больше всего силуэтов. На этом поле Сережа валялся и рассматривал полупрозрачные людские фигуры. Они ходили вокруг, их голоса доносились глухим эхом до ушей. Они собирали цветы, они раскачивали вишневые деревья, они проходили мимо. А еще Сережа видел волков. Четко, совершенно нефигурно. Они проносились с разных сторон в разное время. Всегда быстро, не обращая внимания на незваного гостя в их окружении. Как думал Разумовский, животные его не замечали. А он их видел. Как будто находился с ними в одной комнате и мог дотронуться до кончика носа рукой. — Здесь как будто существуют люди, — юноша водружает венок из желтых одуванчиков на свою голову. — Я еще когда маленький был, нередко мечтал видеть, о чем говоря другие люди, когда меня с ними рядом нет. И смеется. Заливисто, по-настоящему. — Недавно здесь потерялась девочка. Ну, знаешь, дети от времени теряются, но так, не по-настоящему. — опускает глаза. — Убежала от родителей и потерялась. Не совсем далеко. Сидела здесь, на поле, плакала. Я рядом с ней сидел, что-то говорил. А она как будто бы и успокаивалась. Пожимает плечами. — Взял за плечи. Могу поспорить, она не почувствовала ничего, но плакать перестала. Она будто бы меня слышала и не слышала одновременно. Знаешь, как ненавязчивая мысль в голове. Что-то говорит не твоим голосом, а ты все равно ее слушаешь. Девушка снова растворяется в воздухе. Сеша приходила от скуки. Она была рядом только в тот момент, когда мыслей становилось слишком много, и их безобразный поток сам выплескивался наружу. Когда желтый туман начинал рассеиваться, вокруг висела серая разруха. Грубая, похожая на тот, реальный и нелепый, мир. Пустырь, усеянный прорешинами, мусорные пакеты, трубы. Сережа снова сваливался на землю и кричал. И его крик никто не слышал. Он закрывал глаза и кричал ровно до тех пор, пока уютный желтый туман не возвращался. Желтый туман напоминал состояние дурмана. Если я рассказываю пустоте свои ощущения, кто-нибудь меня слушает или пытается слушать? Березы, березы, березы… играют в пургу. Он увидел волка. Не совсем верно, ведь сначала волк увидел его. Вишневые сады, поле, туман, свежесть. И волк. Существо чудовищных размеров, уставившееся глазами в рыжие волосы. Он был совсем рядом. Подошел со спины, тыкаясь носом в ладонь. Первое животное, чье присутствие ощущалось реальным. Настольно реальным, что Разумовскому стало страшно. По его спине поползли мурашки. Однако юноша улыбнулся. Он присаживается рядом, долго рассматривает вытянутую морду и чешет за ухом. Удивительно, как дикий, совершенно неотесанный зверь покоряется. Хотелось бы списать его на очередное видение, но это не видение. Это не силуэт. Это не прозрачная женская фигура в траве, ищущая потерянные бумаги. Это живое существо, ласково лижущее лицо. — Ты ведь от них, да? От этих больших волков, что постоянно здесь… бегают, — Разумовский протягивает свою бледную ладонь навстречу волчьей морде. — Знаешь, ты мне напоминаешь одного моего… знакомого. Волчьи глаза будто улыбались. Это глаза Олега. Каждый раз, когда они пересекались на балконе, когда они шли в школу, когда сидели на заброшенной школьной веранде. Эти глаза, на удивление чистые и искреннее, заправленные природной дикостью. Хотелось верить, что этот волк – видение. Видение, пришедшее в этот желтый туман напомнить о настоящем. В глубине души Сережа скучал по редким минутам своего земного эго. Состояния, когда за твоей спиной висит тяжелая русская тоска. Необъяснимая и горькая. Вместе с ней за спиной стоял Олег. Маленькая деталь глупого мира, пожалуй, единственная настоящая. По нему хотелось скучать. Волк исчезает. Исчезает, подобно Сеше, что сидела напротив, подобно желтому туману. Волк становится еле-различимым человеческим силуэтов. Еле-различимый человеческий силуэт настолько размытый и неясный, что его очертания еле-еле окрашивают собой дымку. В груди что-то падает. Настоящий волк стал прозрачным человеком. Не просто прозрачным, а воздушным. Не таким тяжелым и явным, как остальные. Просто испарился в воздухе. По щекам поползли слезы. Не от обиды, не от горести, от непонимания. В этом мире все настолько хрупкое и неизвестное, что любая реальная деталь рассыпается. А реальная ли? Может, этот ненадежный мир обманывает? Березы, березы, березы, вишневые сады, березы. И все пурга. Рядом с его кроватью снова лежит венок из одуванчиков. Медсестры ничего не говорили, открещивались, что в ночную смену нянечки могут таскать цветы. Олег сидел на полу. В ушах стоял звук пищащих приборов, все трещит. Он видел Сережу, и Сережа его гладил. Это был действительно Сережа. Настоящий, материальный, состоящий из кожи и костей. Не понимающий волчьего языка, не видящий человеческую форму. Существующий только в мире мифического потока, чья природа, подобно природе кота Шредингера, неизвестна. — Хотите отзавтракать с нами? — в дверь палаты стучится девушка. Маленькая, совершенно миниатюрная, с начищенным чепчиком. Олег кивает. Он все еще сидит на полу, рядом с кроватью Разумовского, хлебает из пластиковой тарелки безвкусное месиво. В сказках и драмах все не так. Поцелуй любви оживляет красавицу, голос второй половинки зовет на свет, и все счастливы. В реальности даже «привет» вызывает холод в голове. С утра, когда солнце еще не стоит на горизонте, Волк заходит в палату, кладет жалкие полевые цветы, сорванные под балконом, на тумбу, отгоняет мух, открывает окна. Смотрит. Надеется, что его голос выведет мальчишку хотя бы из состояния глубокого сна. Надеется на любое чудо, свойственное книжной и искренней любви. Чуда не происходит. Волк долго сидит рядом, смотрит, порой завтракает, расспрашивает у медсестер о состоянии Разумовского. И уходит. «С ним все в порядке, изменений не наблюдается». Стабильное неведенье. В неведении скрывается горесть. Сегодня с утра горесть неведения приобрела привкус ягодного мороженого. Ровно в тот момент, когда Сережа коснулся своей рукой загривка волка. Дима никогда не рассказывал о своей жизни. Он смеялся, протягивал косяк с травой и уходил в себя. Старался показывать всем своим видом открытость. Хотел быть книгой или наглядным руководством, которое на редкость просто прочитать. Без секретов и тайн. Если хочешь что-то спрятать – спрячь это на самом видном месте. «Лисенок у тебя на удивление славный, славный… кажется, я его видел пару раз». Не уточнял, где. Просто видел. — Я подошел к нему, как ты и советовал, — в это утро рожа вожака показалась около ржавой калитки. — Я знаю, — тот пожимает плечами. — Я видел. — И что скажешь? — Зависит от того, что ты хочешь от меня услышать, — парень садится на разваленную скамейку под окнами. — Я ведь не злодей из мультиков, чтобы сразу все планы выдавать. — Просто злодей? — Да нет у меня планов, давай дальше. — Ты не закончил. — Это воспоминания. Просто воспоминания. Или сны. Ты видишь то, что хочешь видеть, но никак не отдельную реальность. Можешь считать меня злодеем после этого. — Но ты ведь в этом не уверен? — Нет, конечно. — Ты столько раз вытаскивал наших из задницы, а тут… — А тут, дорогой, — Дима посмеивается. — Задница поглубже будет, у меня руки не такие длинные.