Сахарозаменитель

«Сиди в своей комнате и не высовывайся». Дед, почти слепой, на ночь подпирал дверь стулом из коридора. Годы в мясобойне отразились на его лице не в лучшем свете, залегли в морщинах, в его взгляде. Кожа грубая, толстые костяшки на запястьях. Неловким ударом он мог вырубить козленка. Дима его боялся. Пускай мужчина никогда не говорил ничего угрожающего, не избивал, не трогал пальцем, не ругал. От него исходила энергия чертовой бойни. Смотришь на него и губами ощущаешь руки, погрязшие в крови. Все свое детство мальчишка провел на псарне. Мать приезжала раз в квартал, чтобы неловко улыбнуться и снова уехать в город, на заработки. За спиной стоял только дед. Дед и стаи одичавших от голода собак. Днем маленькому Диме разрешалось кормить питомцев. Дед притаскивал из леса волчат. Каждое воскресенье он выходил на охоту за псами. Собаки сбегали из деревень, сбивались в стаи и при любом удобном случае грызли случайных путников. Дед умел справляться и с теми, и с другими. И с жалкими, отупевшими от голода псами, и не менее жалкими и не менее отупевшими от голода блудниками. Псов дед усыплял. Костлявые туши валялись друг на друге нелепыми мясными кусками. Валялись ровно до того момента, пока не оклемаются. Большинство сдыхали. Сгрызали друг другу глотки, скулили, лаяли. «Глупые шавки. Глупые и жалкие шавки.» По ночам собачий скулеж забирался под кожу. Мальчишка плотно закрывал окна в надежде хотя бы одну ночь не слышать адские животные стоны. Ему казалось, что даже во сне он видит столпившиеся над трупами стаи мух. А собачьи трупы страшно воняли. Во сне они продолжали выть на луну, продолжали скулить, выдирали друг у друга гнилые глаза и грызли ржавую клетку. Эти картинки, состоящие из навалившихся костлявых собачьих туш, возникали в голове каждое утро. Каждый день, каждый вечер, каждую ночь. Дед редко пускал на улицу. Загадки никакой – опасно. Дом стоял на самом отшибе, ближайшие соседи только через пятнадцать километров, и те – редкие дачники. Вечный гудящий лай собак приманивал других зверей. На камерах маленький Дима видел других волков, оленей, порой – медведей. Но чаще всего – одичалых собак. Грызущие плетья оков монстры, вероятно, звали своих сородичей. Те вгрызались в клетки с другой стороны, и тупоголовые дворняги друг другу сгрызали морды. Зрелище не для слабонервных. От таких дурней дед установил электрическую сетку. Вещь ужасная. Из-за нее попадало большое количество домашних псов, тоже пришлось отказаться. Прирученные питомцы пускай и были поумнее, однако в моменты голодного сезона сходили с ума хуже притащенных шавок. В их вольер заходить не было смысла, сожрут. Когда-то стая знатных гончих, теперь – ее остатки, перемешанные с прирученными дворнягами. Дед с удивительной гордостью рассказывал о том моменте, когда ему, совсем зеленому, в наследство от дядьки перешла эта псарня. В 90-е здесь разводили дирхаундов. Из них дед видел только старых кобелей, когда был еще ребенком. Потом дядя открыл клуб для любителей элитной охоты, стал закупать эстонских гончих. Клуб расцвел только на пару сезонов, потом на главной дороге построили очередное «важное государственно-военное сооружение», заставляя туристов объезжать стену на 92 километра. Не стало ни туристической зоны, ни клуба. Если пройти чуть дальше в лес, можно обнаружить даже заброшенный пионерский лагерь! Хотя… не стоит. Там обитает слишком многих бродячих псов. Эту бойню сложно назвать псарней. Название прижилось из исторических побуждений, по факту – кладбище домашних животных. Дед из скуки приручал более-менее послушных псов, выпускал их в отдельный вольер и потом отдавал любому желающему. А вот волки… с волками разговор был более сложный. Под зиму дед притащил волчонка в дом. Метель, снежные вихри бьют прямо в оконные рамы. Дед всегда оставлял Диму одного. Оставлял одного надолго, наедине с собачьим воем, огромным темным домом и скрипящими окнами. «Это дом твоих отцов, значит бояться здесь нечего». Своего отца мальчишка не видел. Не то чтобы не видел… не знал. Ни имени, ни лица, ни рассказов. Спрашивал – молчали и затыкали рот. Перед своим уходом мужчина отключал питание в электрических щитках. Говорил, маленький внук от страха включит свет во всем доме и приманит еще больше недоброжелателей. Мальчишка сидел за столом в кухне, открытые арки в другие части дома зияли черными глазами чудовищ. С ним – детский фонарик на веревочке и почти перегоревшая керосиновая лампада на столе. Когда скрипит дверь, хочется провалиться под пол. Ему не разрешалось выходить в прихожую. Холод. Настоящий сибирский холод, превращающий человека в жалкое скукожившееся яблоко, не говоря уже о костлявом ребенке. Дед учил, если слышишь скрип открывающейся двери – это не обязательно я. Мороз мог растворить некрепкую деревяшку, заблудившийся одичавший придурок мог попытаться войти в единственное строение на пути. Кто знает. Обычно это все же оказывался дед. Тогда он зашел на удивление медленно. В руках за пазухой сжимал нечто скулящее и миниатюрное. Дима остался сидеть за столом. — Принес тебе игрушку, — дед протянул щенка. Вероятно, замерзшего, совсем маленького. Действительно, будто плюшевого. — У этой игрушки есть свойство сдыхать, так что будь аккуратнее. Волчонок оказался на столе. Он тыкался носом в пустую миску, скулил, крутился за своим хвостом. Маленький дурак. Никакой ориентации в пространстве. Оказался слепым. Дима взял его на руки, поднял над головой и увидел блестящие белесые зрачки. Поэтому из семьи его и выкинули. Ненужный, небезопасный, просто нелепый балласт для сильных животных. — Это ведь волк? Дед кивает. Он скидывает меховую шубу на пол, садится напротив. Щеки красные, ресницы в инее. Ладони трясутся от пробирающего холода, а все равно улыбается. Черствый, но добродушный. Невольно хотелось сравнить этого грубого и неотесанного мужлана с лешим: пугающий, погрязший в мху, а на добро только добром отвечает. В лесных угодьях сложно потерять душу, никакие кожаные твари ее не высасывают. Если зол, только на себя. Природа остается дикой при любом жизненном укладе, ее не пригладить шелковой тканью. А в дикости… в дикости скрывается уют свободы. А когда ты свободен, тебе никакие люди не нужны с их мелочными проблемами. Первую ночь волчонок провел в комнате Димы, дед еще не подпирал дверь стулом. Малыш долго бился носом в ножки кровати, скулил. Пришлось взять его в постель. Маленькому ребенку нельзя сказать фразу «Это – хищник», в первую очередь маленький ребенок видит в ребенке хищника не хищника, а ребенка. Такого же, как и он сам. Невинное создание, не способное на опасность. В целом ни на что не способное, кроме протяжного и унылого скулежа. На утро Дима проснулся с искусанной рукой. Волчонок спал у ног. Зубы у него были, маленькие, но острые. Следы от укусов неглубокие, так, царапины. Поругать не поругаешь, пес же. Волк. «Если я пожалуюсь деду, он отнимет волчонка». Выбросит к этим очумевшим от голода псам, а они, несчастные, разорвут этот благородный комочек из меха. Дед сопит в своем кресле перед буржуйкой, за окном – ясно. Псы ревут. . Днем мужчина впервые подпирает дверь мальчишки стулом. Дима пытается повернуть ручку – не выходит. Под вечер дед принесет стакан молока с медом, сядет напротив, в кресло, и объяснит, что прошлой ночью собаки прогрызли сетку. Да, они убежали в лес, куда подальше, но за безопасность дома дед отвечать не может. Сетку залатает. Вместо бродячих псов дед стал притаскивать волчат. На псарне оставались костлявые, почти промерзшие насквозь собаки, породистые гончие и волчата. Днями мужчина долго разговаривал по телефону. Запирался в комнате с книгами, под самой крышей, и разговаривал. На псарне стало тише. Спокойнее. По ночам собаки продолжали протяжно выть, раздавался скулеж, но не настолько громко. Мальчик не прятался под подушкой, не закутывался в одеяло. У него появился маленький слепой друг, игриво кусающий за штанину пижамы. Слепой и беспомощный. Тыкался носом, куда придется – то в кровать, то в стол, то в ящик с пыльными игрушечными машинками. Еле-еле находил свою миску, почти всегда таскался за своим маленьким хозяином. Внутри зимней стужи Дима чувствовал себя по-особенному одиноко. В городе он никогда не был, мать приезжала только по очень редким праздникам, а дед… со всей своей душевной дружелюбностью казался далеким и недостижимым. Как «Мастер и Маргарита» на полках шестиклассников. Они смотрят на красивую обложку с привлекательным котом в галстуке, а взять не могут. Все же книга существует и все еще на их полке, но взрослые взять не разрешают, а когда руки в тайне добираются до желанной книги – ничего не понятно. Если из комнаты вынести, комната перестанет быть достаточно полной, чтобы считать ее уютной. В его одиночестве не было грусти. Это было осознанное и наполненное радостью детское одиночество, но еще более радостным оно стало в компании Чудовища. Лучше прозвища мальчик не придумал. Смотрел на маленький мохнатый комок с зияющими глазами, улыбался, гладил по ушам и думал, какое же чу-до-ви-ще. От слова чудо. В зимнее утро дед взял за руку, приказал надеть его ушанку. Дима впервые оказался внутри псарни. Залатанные вольеры, кричащие псы со всех сторон, бьющиеся носами о изгородь, нелепые дырявые навесы и цепи. Ржавые, заедающие, при желании собака раскусит цепь зубами. «Холмы» из обтянутых кожей псов мальчишка видел исключительно из окна, теперь они были перед ним. Дышащие, как один огромный организм, прилипшие друг другу грязной шерстью. Напоминали мешки, нелепо сшитые между собой, и каждый дышал. Из «холма» вывалилась морда, открыла пасть. Оттуда полетели мухи. Дима отскочил. Дед не успокаивал. Все, что твердил: «Это жизнь, а жизнь бояться не стоит.» И все же хотелось. Когда ты маленький ребенок, нельзя не бояться. Это природа. Дед привел к волчатам. Они копошились неразборчивым комком у самой стенки, прижимаясь друг к другу и игриво покусывая за хвосты. — Вот эти животины, — дед указывает на волчат. — Теперь под твоей ответственностью. «Ответственность» заключалась в простой процедуре кормления. Дед заходил рано утром, будил, надевал на голову ушанку, застегивал пуговицы и давал в руки ведро с сырым мясом. «Я хочу показать тебе настоящую жизнь, которая тебя ждет. Ты – мужчина, а у мужчины нет права бояться жизни.» За перекладиной ограды и текла воображаемая жизнь, больше походившая на борьбу монстров со смертью. Утром, когда перебираешь ноги по снежным сугробам и дрожащими руками нащупываешь под огромной шубой ключ от вольера, дед выносит собачьи трупы. Изглодавшие, походящие на чучела в формалиновой жидкости. Мужчина подмигивал, тащил на плечах промерзшие кости в яму за домом. Летом здесь воняло. Мясо гнило, другие псы сгрызали умерших, а потом сами дохли от отравления. Циркулирующий круг голода, неповиновения и дикости. За волчатами дед приказал ухаживать. У них даже был теплый вольер с одеялом. На ночь, когда метель подвывала, дед выходил накрывать этим самым одеялом большой мохнатый ком, образовавшийся из животных. В отличии от иных собак, волчата были… другие? Диме нравилось ловить хотя бы одного выбежавшего из «стайки», брать на руки и долго всматриваться в глаза животного. У Чудовища глаз не было, в них не посмотришь. Только чувствуешь мокрый нос, который тыкается в ноги, и острые зубки, которыми малыш грызет ножки кровати. У зрячих волчат глаза были удивительно невинные. Псы из вольеров смотрели дико, скалились, будто взглядом разорвать пытались – а волчата скулили и больше походили на настоящих людей, нежели неотесанных псов. Мальчишка садился на снег, расцарапанной рукой гладил животных и всматривался. Залипал. Интересные они, эти волчата. Наверное, пока не вырастут. А если они тоже такими вырастут? Такими… невинными? Кинешь им мясо, а вместо того, чтобы разорвать и оскалиться – заскулят и убегут в свой угол. — Смотри за клыкастыми внимательно, они ведь пока маленькие… пока маленькие, — дед вздыхает. Обычно он садился на лавку под козырьком у дома. — Пока маленькие, у них нет мозгов на что-либо. Вот ты и смотри. На «псарню» стали приезжать люди. Некоторые по несколько раз. Дед запирал внука в комнате вместе с его ручным волком, приказывал сидеть тихо и не шуметь. Говорит, люди важные, авторитетные. Диме было все равно. Каким бы авторитетом эти важные люди ни обладали, их имена маленькому мальчику ничего не говорили. В окно своей комнаты он видел их машины: лакированные, начищенные до звездного блеска. Из машин выходили тучные мужчины, еле-еле умещающиеся в своих сиденьях – карикатурные и одинаковые до смеха. Порой с соседнего сиденья выскакивала какая дама, обычно в шубке. Здесь, в снегах, без шубы, наверное, никак… а вот зачем приезжали эти люди, Дима понял после. Дед подолгу сидел за телефоном. Как никогда ранее, если вспоминать его обычные рутинные полдни. Богатым людям нравилось приобретать волчат за круглую сумму, развлекались. В лесах волки и собаки друг с другом грызлись, некоторые просто убегали. Дед приноровился искать серых по следам. Дима точно не знал, что делал мужчина со взрослыми особями. Может, обходил их стороной, может, пристреливал. Об этом история умалчивала. Серых комочков раскупали, как горячие пирожки. На приобретенные чеки дед ремонтировал дом, из-за чего внутри наконец стало задерживаться тепло. Каждое утро Дима считал волчат. Он брал ведро с сырым мясом, надевал шапку и тянулся за ключами. Знал, что вечером дед попросит посидеть в комнате, будет долго разговаривать с важными людьми, а на следующее утро количество ушастых сократится. Только слепой Чудовище будет мешаться под ногами и ласково кусать за пальцы. — Малыш, конфетку хочешь? — черные меха, мерзкая усмешка, седые волосы, залакированные до гробовой фигурности. Госпожа из города пожаловала в компании своей молчаливой сестры. Не менее мерзкой и высохшей. Женщины своей фактурой напоминали иссохший изюм. Приторный, маленький, скукоженный. Морщины венчали их бледные лица, перекрывая когда-то яркие веснушки и игривые родинки. Обе приехали в обед, когда дед еще не успел попросить внука уйти. Женщина протянула маленькому Диме руку, а он боялся. Просто стоял и смотрел. — Ну же, мальчик, ответь что-нибудь… — на ее лице не было ни капли обиды, только насмешливая игра коршуна с маленьким зайчонком. — Живешь в кругу таких хищных собак, а совсем нехищную тетку боишься… Ее сложно назвать не хищной. Скорее, наоборот. — Я люблю волков, — говорит совсем тихо. До этого момента Дима даже не знал, разговаривал ли он когда-либо в своей жизни с незнакомцами. — Волки давно здесь живут, я их каждый день вижу. — А если бы каждый день приезжали новые? — она поднимает брови. — Тоже бы их боялся? — Если бы ни были волчатами, как Чудовище, я бы подумал… — Чудовище? — Мой ручной волк. — Покажешь? — Нет. Эти дамы, как расскажет дед позже, приезжали каждую неделю. В четверг, ровно в полдень. Жаловались на заваленные снегом дороги, закуривали у порога, забирали подросших волчат. Возили на бойню. Обе работали на семейную фабрику по производству шуб. Волчат брали, чтобы содрать с них кожу, а после пошить дорогое облеченье для очередной черствой леди. Дима заперся в своей комнате. Его детская наивная голова блокировала любую информацию, связанную с болью. Меньше всего на свете ему хотелось знать, что его малыши становятся жертвами денег. В глазах волчат жизни больше, чем в лицах каждого из приезжающих. Честно ли это? Наверное, будь мальчик постарше, смог бы более здраво рассудить. Что может сказать ребенок? Обиделся. Говорил, что дед предатель, не мог найти другого способа. А деду… деду было все равно. Он выполнял свою работу, а что более важно – выполнял профессионально и в самых мелких деталях. Псы по ночам выли все реже и реже, сон от этого лучше не становился. Стоило закрыть глаза – как в черной коробке возникали образы любимых ушастых малышей, лежащих на конвейере производства. К горлу подступал ком. Спасал только Чудовище. Запрыгивал, ложился рядом и долго лизал в шею. Успокаивал. Его молчаливая колыбельная работала лучше любых лекарств. Спокойствие и уверенность, защита. Этот пес мог защитить от любых невзгод – надо лишь защитить его от человека. В одну из холодных мартовских ночей дед, как это обычно бывало, хлопнул входной дверью, но вместо привычного «Дима, выходи!» громко закричал «Дима, в комнату. И запрись!» Детское любопытство заставило помедлить. Он, надеясь, что тьма надежно скрывает хрупкую детскую фигурку, остался на лестнице. Прижался к перилам и выжидал. Чудовище скулил за дверью в комнату, лапой царапал дверь. Дед ввалился в прихожую, таща за собой «нечто». Нечто походило на костлявую человеческую фигуру, вырывалось, хрипело, ногтями хваталось за половицы. Голос неразличимый, продрогший. От испуга мальчик зажмурил глаза – и где-то там, внизу, вдалеке, скрипнула дверь чулана. Дед ничего не рассказывал. Знал, что внук все видел. Знал, что тот ослушался. Ничего не говорил. В этот же вечер они вдвоем собрались на ужин, молча пили отвар из шиповника, выжидающе смотря друг на друга. Дед – с укором, внук – с наивной обидой. — С этой ночи я буду запирать твою дверь в комнату, — по его усам стекал сок из мясного гуляша. — Оправдываться я перед тобой не собираюсь, но для безопасности. Диме оставалось только кивнуть. По-птичьи докопал свой суп и убежал. Закрылся сам, подперев дверь спиной. Больше боялся не «нечто» в чулане, а деда, который мог в любой момент прийти и наругать. С другой стороны двери слышал, как дед подпирает дверь стулом. «Это безопасно. Безопасность.» Дима жил внутри опасности всю свою жизнь. Каждый день дикие псы могли вырваться из клетки и начать крошить дом, им никто не смог бы преградить дорогу – однако же они этого не делали. Что взять с глупых псов? Они существуют, чтобы грызть глотки слабым – без возможности использовать несуществующий мозг. На следующее утро дед поднял за шкирку. Стоял прямо перед носом, от него несло спиртом и хвойной мазью. Ухмылялся, потирая свои седые усы под носом. Чудовище лениво потянулся под боком. Дед приказал спуститься вниз, а вниз никак не хотелось. От мужчины несло этой нефтяной человеческой гадостью, которая заложена на уровне постоянного потребительства. В отличии от матери, от деда хотелось убежать. Он был добр, но его добро походило на паразитирующие грибы в лесу. Показное, цветущее почти плесенью на сучьях деревьев. «Нечто» сидело за столом. Перевязанное хлыстом, крепко утянутое за руки и шею. Дима хотел вернуться в комнату, но дед так и подталкивал под спину. Торопил. — Это ты за ним приперся-то? — смех деда бьет по затылку. Мальчишка сглатывает. «Нечто» улыбается во все зубы, а половины нет. Вся полость залита красным, а он сидит, смеется. Изо рта кровь со слюнями льется, а он улыбается все шире и шире. Длинные патлы спутаны, глаза навыкат, как у рыбы, а плечи тонкие-тонкие, как у живого скелета. «Нечто» хочет показать свою гордость. — За мальчиком? — слова у него еле-еле разборчивы, а все же говорить пытается. Даже ехидничает. — Мы не лисы, чтобы цыплят воровать… — А чего ты тогда у нашей хаты забыл, углозубый? — Мы, волки, существа простые… когда «свой» зовет, то на его зов сбегаемся. — дед закатывает глаза. — Из твоего дома нас волк позвал, вот мы и прибежали-с… — И кто же это «мы»? Ты один тут зубы точил. — Нас много, — «нечто» на мгновенье замолкает. Думает, пробует на вкус кровь, продолжает. — Нас много, и мы прячемся. Дима не воспринимает их пафосные речи. Он хватается за штанину деда, прижимая сонного волчонка к себе. Ему все равно на их диалоги. Все равно на несуществующих «их», о которых говорит жуткая фигура за столом. Не такая уж и жуткая, если говорить совсем честно. Правильное слово – жалкая. Жалкая и маленькая, не имеющая своего хребта и высокого начала. Камень. Холодный, мертвый камень, улыбающийся окровавленным ртом. «Деда, можно я в комнату пойду?» совсем шепотом, а мужчина сжимает руку на шее. Не отпускает. — Твой волчонок тоже придется кстати, — «нечто» снова заговорило. — Понимаешь, у нас в стае волчат совсем нет, с тех пор как… а как он поживает? Ты его давно видел? — С тех пор, как он икру отсеял и исчез, — дед подходит к этой фигуре. Кажется, сейчас врежет и полоснет ножом. Ничего не делает. Смотрит на его голову и думает, какой же жалкий. Такое сильное духом существо и такое слабое, совсем никчемное естество. Наверное, у такой аксиомы есть свои поклонники. Дед хватает «нечто» за волосы, тянет на себя. А тот пищит, почти скулит. Резкий удар об стол – Дима закрывает глаза. Мальчик сразу же убегает к себе в комнату, хватая шокированного питомца за шкирку. Дед долго возится внизу. Слышны стоны, удары, крики. «Твоя работа? Твоя?». «Нечто» беспомощно по сравнению с мужланом, выросшим в хвойном лесу. По сравнению с монстром, который ежедневно затыкает пасти бешеным псам. Что может сделать костлявый блаженный против танка? Дед сжег «нечто». Вечером, через два последующих дня, прямо перед псарней. Избитое в кровяную кашу, лицо костлявого существа было усеяно тысячей ссадин. Даже не кричал. Скорее всего, на костер поволокли уже мертвым. Дед хранил «нечто» в подвале, разрешая время от времени промакивать губы мокрой тряпкой. Тяжелые мужские шаги в ночи отдавались внутри стены, стоит только приложить к ней ухо. Дима сворачивался в клубок на собственной постели, сжимая в руках любимого волка. Чудовище стал единственным существом в доме, от которого не исходила опасность. Дед не угрожал. Ничего не говорил, порой подходил к двери и отеческим голосом щебетал: «Димочка, кысь-кысь, пойдем прогуляемся!». Димочка порой выходил. От усталости сидеть в тряске и гусиной коже, в углу, сжимаясь от каждого неловкого движения и скрипа половиц. Дед боялся «нечто». По ночам он сидел за столом в прихожей над свечой, смотря на плотно запертую дверь. Не читал, не свежевал заячьи шкуры, просто сидел. Такое бывает, когда голова совсем едет. Кажется, что не существует ничего вокруг, кроме страха – и ты настолько сильно сконцентрирован на своем страхе, что не можешь пошевелиться. Что не замечаешь ничего вокруг. Свой «страх» дед встретил лицом к лицу – то прошлое, которого лучше бы не было. Тот парень в подвале – всего лишь случайно пойманная шавка у дома. Ошивался под окнами. Вероятно, раскопал носом ядовитые ягоды, наелся, а потом побрел к людям. Оборотни редко от стаи отбиваются, а кто отбивается… создают себе много проблем. Дед не рассказывал о волках. Смотрел на мимо проходящего Диму, причмокивал и под нос ворчал. «За тобой пришли всем выменем волчьим!». Дед не обвинял, напротив – защищал. Запирал все двери на замки, проверял створки на окнах, заколотил черный ход. Паранойя его пробирала до костей. Настолько сильно голова свела с ума, что в один вечер мужчина свернул пленному голову, вытащил его еле-живое тело на улицу и сжег. Сжег, поливая керосином. Жизнь не стала спокойнее. По утрам дед заряжал ружье, по дому вместе с запахом чая и мяты витал аромат едких соленых примесей. Дед боялся. А чего боялся – трудно было сказать. «Нечто» уже не обитало в подвале дома, за Диму всегда мог вступиться не совсем уже маленький Чудовище, а вокруг… вокруг никого не было. Выл ветер по ночам, шумели деревья и сезонный ливень. По крыше стучали капли талого снега, а деду отчего-то казалось, что это «волки». «Сраные четырехногие» стали для него главным и единственным триггером. В его голове исчезло понимание реальности, каждый звук превратился для него в эхо «сраных четырехногих». В его безумии была особая изюминка. Дима помнит горящие глаза мужчины, когда он, уставший и изнуренный, направлял дуло ружья на входную дверь – вероятно, в надежде увидеть летящие на него волчьи туши – но нет, никого. Ветер. Ветер всегда был таким, сильным, сбивающим ветки с верхушек – а теперь ветер приобрел свое лицо, оскалился. Мужчина не упоминал причины своего помешательства, а ведь в голове маленького мальчика страх взрослого приумножался. Ждать неизвестного много коварнее, чем ждать дикого, но известного. Лицо ужаса не имело своей краски, оно выбивалось образами из книг и фильмов, случайно увиденных по телевизору. — Димочка, что-то ваш дедушка нервный такой стал в последнее время, — у псарни стояла женщина в боа. Она и ее сестра. Прикатили за порцией шкур, иначе не скажешь. Обе в шубах под леопард, высокие. Напоминали фигуры злых духов, нарисованные в детских книгах. Женщина в боа курила, причмокивая своими тонкими и бледными губами. — Обычно он был повеселее. Волчат душили прямо за сараем, где Дима их кормил. Дед выволакивал самых пуховых, завязывал пасти и душил голыми руками, пока животное не перестанет рыпаться и скулить. Сначала обходительные леди предпочитали увозить малышей на бойню живыми, потом надоело. Говорят, грызут внутренние стены автомобиля, что крайне неудобно и экономически невыгодно. Хотелось отказаться от этого места. Псарня зияла черной дырой перед глазами, тошнило только при одном взгляде на ржавую калитку внутрь. Волчата пахли молоком, но теперь, смотря на этих маленьких копошащихся между собою малышей, хотелось только открыть их клетку и выпустить обратно в лес. Там, без родителей, они наверняка умрут. Бродячие псы загрызут. И все же это свобода. Вынужденная и неприхотливая. Много лучше, чем ежедневное приглашение на невольную казнь. — Не лезьте к ребенку, синьора, — дед отряхивал руки. Шкуры уже загружены в мешки и погружены в багажник. — Вам, думается, и без него депрессий в жизни хватает. — Хватает, — женщина усмехается уголком рта. — Вам, видно, тоже хочется нечто этакого? Но не об этом, я приеду на следующей неделе, ровно через шесть дней, как и договаривались. Мужчина кивает. Этот циркулирующий круг безумного страха и несправедливости повторялся изо дня в день. В ночные часы дед сторожил дверь с ружьем, а утром шел в лес за псами. Жизнь внутри четырех деревянных стен никогда не была яркой и солнечной. Детство, о котором написаны книги, это далеко не то детство, в котором находился Дима. Занавешенные окна, скрипящие половицы, запах отвара из шиповника… это вкус деревни и леса. Свободы. Какой на вкус будет свобода внутри тревоги? Вышел за порог – смотри в четыре глаза, которых у тебя нет. «Дима, сладкий, кысь-кысь-кысь…» Он выводил в поле. К апрелю начинали верещать ранние пташки из рощи, начинали прорастать первые соцветия. «Оживление». Воскрешение, иным языком. Дед старался быть хорошим, старался сильно. Собственных детей он выращивал только через теплые руки супруги, которую забрал грипп. Он не знал того чувства, когда все лежит на нем. Когда все зависит от него. Он не знал, как успокоить плачущего ребенка, не знал, как приготовить кашу или нормальную температуру для купания младенцев. Все, что у него было – впечатления, желания и наставления дочери, выделенные красным маркером. Они пришли ночью. Те самые, как «нечто». Лаяли на окна, бились в стены. Дед приказал сидеть внутри мешков на чердаке, чтобы чужаки ни в коем случае не нашли и не смогли навредить. Псы, что с них взять. Если повезет, не смогут прорваться за дверь, дикие животные. Не настолько дикие, как кажется – но все же псы. Некто стучался в дверь. Долбил, что есть мочи, долбил человеческими руками. Он смеялся и кричал. Выл. Выл своим бездонным человеческим нутром. А ведь человеческий вой много страшнее животного… он пробирает до самой души, остается там. Он не кажется настоящим или живым. Это пародия на крик о помощи. Искусственная пародия на зов природы. Они выпустили бродячих псов из клеток, те рванули в лес при первой попавшейся возможности. Выстрелы, вой, снова выстрелы, снова вой. Снова выстрелы. «Это не правда, это не по-настоящему. Это не правда. Это не по-настоящему.» — Когда волк взывает о помощи, — его голос совершенно отличался от голоса деда, совершенно отличался от голоса «нечта», отличался от голоса всех мужчин, что приезжали к деду на псарню. Чудовище, прижатое к груди, устремилось к незнакомцу. Он стоял напротив, почти светился. Окровавленный, он еле передвигался по полу. Дыра в шее, но светящаяся и блаженная улыбка на устах. — Стая приходит к волку. Волчонок облизывал руки незнакомца. Мужчина неизвестного возраста, обросший шрамами, лежал на полу, прямо перед глазами. За его спиной – распахнутая настежь дверь. Он все еще улыбался, а ранение в шее не давало дышать. Дима тихонько подползает к незнакомцу, убирает волосы с его лица. А тот, будто счастливый, смотрит на мальчика. Не чувствовалось опасности, не чувствовалось страха. Все, что было в сердце малыша – глубокое любопытство. Он не был похож на «нечто», он был совершенно иной. Словно ангел, на удивление чистый. Чистый и… странный в своей чистоте. Удивительный. — Я скоро вернусь в стаю, только… только нужно перетерпеть, — самыми кончиками губ. — А у тебя времени совсем нет. Беги. — Сэр?... Мир вокруг изменился. Превратился в крутящийся вихрь с еле-различимыми объектами. Фигура незнакомца стала фигурой большого волка. Окровавленного, еле-дышащего волка. Кровь на его мехе превращалась в светящихся мух, что растворялись в едком желтоватом тумане. Чердак перестал существовать. Деревянная коробка без гнилых досок, мешков, окон и дверей. Просто коробка. Чудовище стоял рядом. Казался больше, чем он был на самом деле. Он лаял, крутился вокруг своей оси. Изо рта вырывались только нечленораздельные звуки. Ничего. Только желтый туман, чудовище, и волки. Волки были повсюду, но в то же время нигде. Их лай был слышен сквозь воду, их силуэты просвечивались сквозь деревянные стены, но их самих… Где-то там, внизу, стоял ОН. Еще один иной. Молчаливый человек, протягивающий свои руки. Он попросил быть тихим, рукой указал в лес и просто сорвался с места. Побежал. И Дима побежал за ним, не чувствуя своего тела. Он просто бежал, кувыркаясь по лестницам, спотыкаясь об углы и двери. Он их просто не видел. Бежал за НИМ, мелькающим среди хвойных деревьев. Чудовище бежал рядом. «Стой, скотина! Всем вам покажу!» Голос деда прорывался сквозь плотную пелену тумана. Звуки выстрелов. Пули проходили между ушами, но не задевали их. Медленно, будто эфемерно. Время перестало существовать. Его растворили в химическом растворе, ударили о землю, и оно превратилось в вату. Дима просто бежал. Возможно, он не хотел, возможно, он недостаточно подумал, чтобы это сделать, но его будто не спрашивали. Ему казалось это правильным. Правильным – бежать за человеком, который пробрался внутрь его головы. Под утро волки вернулись в лес. Дед трясущимися руками вешает ружье на дверь, закуривает папиросы из шкатулки и мчится на чердак. Ничего. Труп волка, раскиданные по полу мешки с пшеницей и ничего. Никого. Димы нет, он просто исчез. Исчез вместе со своим ручным волчонком, который должен был его оберегать. Вечером дед достанет из подвала бутылку водки, хлоркой прочистит полы от волчьей крови и, усевшись перед еле работавшим телевизором, заглотнет первую стопку. Не уберег.