Анемона с Ёнсангу

Шиён пропала из их жизни почти на две недели, и Бора чуть не сошла с ума. Какое мне вообще дело? Она старалась убедить себя в том, что дела ей никакого нет. При этом она продолжала невзначай спрашивать у Гахён, когда Шиён планирует прийти за книжками. — Онни, наверное, очень занята, — повторяла Гахён уже в неизвестно какой раз, и тон её становился всё грустнее. — Почему ты не взяла её номер телефона? Действительно, почему? Одним вечером, после ужасно утомительной смены, в течение которой её дважды назвали нерасторопной лентяйкой (отвешивая поклоны-извинения, Бора кипела от злости), она рухнула на диван, позволив Гахён хлопотать вокруг себя. Как только та отправилась спать, Бора приняла быстрый душ, нырнула под одеяло и открыла инстаграм. Найти страничку Шиён оказалось простейшим делом — куда сложнее было перестать пялиться на её фотографии. Бора жадно листала посты, разглядывая широкое лицо, точёные скулы, пухлые губы и постоянно меняющийся цвет волос — Шиён явно любила поэкспериментировать. П-О-Э-К-С-П-Е-Р-И-М-Е-Н-Т-И-Р-О-В-А-Т-Ь. Она почувствовала сладко-болезненную ломоту в руках, тянущее чувство, покалывавшее в подушечках пальцев. На фотографии, на которую Бора смотрела — но только одним глазом из-под полуприкрытого века — Шиён была обнажена по пояс. Освещение было установлено таким образом, что детали оставались скрытыми, но Боре и не нужны были детали. Она рассматривала силуэт и даже проводила по нему пальцем: это тело… И она прячет его под мешковатой одеждой! Подпись под постом гласила «Paradise is where I am». Плоховатого английского Боры хватило на то, чтобы согласиться с данным утверждением. Смотреть на тебя и правда райское наслаждение. Бора раздвинула фотографию двумя пальцами, пытаясь вглядеться и разглядеть…больше. Ей не хватало того, что она увидела. Боль в руках превратилась в электрический разряд, прошедший по всему её телу, требовавший выплеснуться наружу, прямо сейчас. Бора потянулась под одеяло— Чёрт! Она убрала дурацкий лайк сразу же, как только её дрожащие руки смогли попасть по кнопке. Подобного промаха с ней не случалось уже давно — очень давно, и она даже не знала, как на это реагировать. Смешно до слёз. Бора сходила за стаканом воды со льдом, успокаивая себя тем, что Шиён, должно быть, либо спит, либо слишком занята с какой-нибудь… Неважно, с кем, просто занята. Ей почти удалось побороть панику, и она даже грустно посмеялась над собой и своей неудачной попыткой помастурбировать на чью-то фотографию. Как же жалко звучит. Её телефон коротко пиликнул — видимо, в приступе страха Бора случайно отключила беззвучный режим. Не спишь так поздно? Бора больно стукнула стаканом по передним зубам: часть воды вылилась на стол, но её это не беспокоило. Прости, это, наверное, странно, что я вот так написала, но я увидела твой лайк и— Бора зачарованно смотрела за появляющимися на экране сообщениями, которые, впрочем, долго там не провисели — их Шиён вскоре удалила и заменила нейтральным «привет». И тут же подписалась на её аккаунт. На её страничку, которую гордо украшала единственная фотография трёхлетней давности, где они с Гахён уплетали бинсу под раскидистым деревом в парке Эверленд. Её Шиён тут же лайкнула — Бора закусила губу. Как неловко, но, чёрт побери, как вовремя! После этих дурацких, отменённых отправительницей сообщений, она почувствовала себя намного спокойнее — и сама не могла понять, почему. Наверное, осознание того, что Шиён в порядке, было само по себе радостной новостью, но не такой желанной, как то, что она до сих пор хочет общаться. И не хочет демонстрировать это желание. Бора вернулась на диван и, плотно закутавшись в одеяльный кокон, разблокировала телефон и обновила страницу. Профиль Шиён засветился зелёным кружочком — и Бора нажала на него из чистого любопытства. Шиён сидела в своей студии и ковырялась в синтезаторе — на экран телефона она и не смотрела, будто и забыла о том, что начала трансляцию. В зубах у неё торчала зажжённая сигарета — Бора неодобрительно цокнула — на голову была нахлобучена одна из тех чёрных шапок, которые так любят подростки-скейтеры. Девушка выпустила облако дыма и громко объявила: — А это кое-что новое. «Амур и Психея». Вы видели эту статую? Я наткнулась на её фотографию совсем недавно, фотографию из музея — хотелось бы увидеть её вживую. Но я не хожу по музеям, я никуда не хожу. Мне очень трудно выйти из дома, знаете. За пределами дома — страшно. За пределами дома надо быть— Она глубоко вздохнула и закашлялась. — Впрочем, это всё другая история и другая мелодия. «Амур и Психея». Для тебя, мой дорогой слушатель. Шиён мягко опустила длинные пальцы на клавиши, и Бора на мгновение забыла, как дышать — но только на одно мгновение. Сразу же после, её дыхание выровнялось, а её сердце забилось чуть медленнее, спокойнее, в такт тихой, льющейся прохладным ручьём мелодии. Она звучала так, как будто была медового вкуса, и бархатная наощупь — Бора чувствовала, как незатейливые ноты заключают её в тёплое и надёжное объятие. Шиён продолжала играть, время от времени прикрывая глаза, и приблизив к себе экран (сломанные очки уже давно покоились на журнальном столике), Бора заметила, что по её широкому лицу ползут две дорожки слёз. Почему, почему? Бора прижала телефон к груди, как когда-то прижимала Гахён, в отчаянной попытке утешить девушку, которая была так близка, и так невыносимо далека. «Амур и Психея» больше не лилась мёдом, теперь это были слёзы, смешанные с кровью, обжигающий воск, ледяной ветер, приводящий в беспорядок перья на ангельских крыльях и задувавший в открытую рану. Это было ледяное царство возле огненного озера. Это было всё равно, что видеть Шиён полностью обнажённой. С этой мыслью Бора, утомлённая переживаниями и тоской, сперва задремала, а потом и вовсе заснула, так и не обратив внимания, что на трансляции она была единственным зрителем — и только ей Шиён пожелала доброй ночи, прежде чем прервать видео.

***

Тот самый звонок раздался, когда до конца смены оставалось шесть минут — то самое время, в которое все уже собрали свои вещи и ждут движения неповоротливой стрелки часов, издевательски ползущей по циферблату. Бора переминалась с ноги на ногу, соображая, что будет на ужин — в последнее время она почти не готовила, только сооружала что-то для Гахён, а сама перебивалась лапшой и супами из пакетиков. Номер не определился — Бора подняла трубку с опаской, и когда услышала голос Балбеса, то чуть не сбросила в тот же момент. — Погоди! Погоди, — он будто бы куда-то бежал и немного задыхался. — Не клади трубку, это важно. Это Минджи. Сердце Боры сделало кувырок. — Я с ней больше не разговариваю, — сказала она, делая знак Юхён и выходя на улицу. — А говорить через тебя — ещё хуже. — Она сейчас не то, чтобы может говорить, — Бора с удивлением поняла, что Балбес всхлипывает. — Послушай, я знаю, что у тебя есть ключ от её квартиры, я хотел привезти ей кое-каких вещей в больницу, я случайно захлопнул дверь после того, как скорая приехала, и это—Ну—В общем, я знаю, что ты сердишься на неё или что-то в этом роде, но пожалуйста? — В больницу? — Бора постаралась звучать равнодушной, но дрожь в голосе её, кажется, выдала. — Я тебя не понимаю. — Она отравилась. Слишком много, ну— — Я приеду, но только минут через сорок, — Бора повесила трубку и выбежала на дорогу с протянутой вперёд рукой. Гахён от её идеи была в восторге, но посмотрела на мать с тревогой. — А онни знает, что я у неё ночую? — Не ночуешь, а просто остаёшься на вечер. Надеюсь, она не сильно занята, но это срочно. — Может быть, я просто побуду дома? — Гахён кашлянула, и Бора всмотрелась в её лицо: щеки были чуть зарумянившимися, словно от бега. — Ты что, плохо себя чувствуешь? — Не очень, — призналась Гахён. — Не хочу тревожить онни. Тихо посплю дома… — Одну я тебя не оставлю, — строго проговорила Бора, прижала дочь к себе и поцеловала её в лоб — он, к счастью, не казался слишком горячим. — Шиён присмотрит за тобой, а потом я вернусь, и всё будет хорошо. Как я устала говорить слова, которым не верю сама. Шиён открыла дверь не сразу — и неудивительно, в её квартире на всю громкость страстно о чём-то кричал какой-то итальянец с глубоким голосом. При виде Боры и Гахён она сперва расплылась в улыбке — которая тут же исчезла с её лица, как только она поняла, что повод не самый счастливый. — Я—Могла бы ты посидеть с Гахён? — выпалила Бора, впервые установив зрительный контакт с Шиён больше чем на пятнадцать секунд. — У мамы срочное секретное дело, — важно добавила Гахён. — Я заберу её через несколько часов. Кажется, у неё небольшая простуда. — Принято, я заварю ей чая с гвоздикой и кардамоном. Кажется, у меня где-то завалялся мёд, — задумчиво проговорила Шиён, беря Гахён за руку, которую та так охотно протянула. — Я…Извини, Шиён, мне больше не к кому было пойти. По лицу Шиён пробежала тень. — Конечно, — сказала она тихо. — Ступай, потом объяснишь. С Гахён всё будет хорошо. Бора в этом и не сомневалась. Она сделала шаг вперёд — Шиён зеркально это повторила. Их тела словно бы решили соприкоснуться без их на то желания, но разум оказался сильнее: несмотря на непреодолимое, почти магнитное влечение, Бора нашла в себе силы отвернуться и уйти прочь, не обняв Шиён, не чмокнув её в щёку, не ощутив её запаха. А только это нынче могло принести ей покой.

***

Балбес выглядел осунувшимся, от его лица словно бы отхлынула вся кровь. Бора нашла его дремавшим на корточках, прислонившимся головой к стене — когда она тронула его за плечо, он смешно зашлёпал пересохшими, потрескавшимися губами. — Бора! — сказал он почти радостно, вставая и тут же теряя равновесие. Бора покачала головой: он оставался таким же неловким, как годы назад. — Ты пришла. — Что нам нужно взять? — спросила она, отворяя дверь. В квартире стоял сквозняк: все окна были открыты нараспашку, но даже это не помогло избавиться от запаха тоски. Бора остановилась на кухне — лишь на мгновение, потому что по спине её пробежали мурашки. На плиточном полу, на том месте, с которого Минджи кричала на неё пару недель назад, красовалась засохшая лужа бурого цвета. Рядом с лужей было несколько смазанных отпечатков ладоней, а неподалёку валялась разбитая бутылка виски. — Сменное нижнее бельё, платки, пару книг почитать, — Балбес открыл кран на кухне и засунулся под него с головой, фыркая, как пёс, которого поливают из крана. — Наличку она тоже попросила, но я ей так дам. Бора зашла в спальню, в которой царил такой же беспорядок, как и везде — очевидно, в последние несколько дней Минджи дошла до предела, до самого из печальных своих состояний. Такое с ней уже происходило (за исключением части с отравлением), и она всегда пыталась выбраться из этого сама, но Бора вовремя поспевала на помощь. А теперь меня рядом не было. Она смахнула в небольшую спортивную сумку пару простых хлопковых трусов, носки, знаменитые носовые платки, без которых Минджи не покидала дом — окантованные серебряной нитью и с вышитыми на них инициалами, они производили большое впечатление на незнакомцев. Закончив с этим, Бора двинулась к кровати и откопала между подушек небольшого, потасканного вида кролика с отвалившимся пластиковым глазом. Эту игрушку Бора подарила Минджи, когда пришла навестить её в больнице после очередного приступа астмы. Бора долго пытала продавца, пытаясь выяснить, есть ли в кролике что-то аллергическое, а потом всё-таки купила и, принеся домой, вынула из него наполнитель и заменила обрезками ткани. Кролик от этого немного потерял в форме, но зато теперь он был абсолютно безопасным — и Минджи приняла его со слезами на глазах, закусив синие дрожащие губы. Ты — мой самый лучший друг, Бора. Пожалуйста, никогда не оставляй меня. Бора прижала Токки к груди и судорожно вздохнула. За её спиной раздался стук. — Думаю, его мы тоже можем захватить, — тихо сказал Балбес, стоявший в дверном проёме. — Минджи обрадуется. — Вряд ли она захочет меня видеть, — возразила Бора, быстро вытирая глаза рукавом. — Мы с ней— Балбес опустил глаза в пол и почесал затылок. — Я знаю, — сказал он, нервно посмеиваясь. — Это из-за меня, да? А я ей сразу сказал, дурацкая это идея, но она всё свести нас хотела. Ты мне даже и не нравишься особо, понимаешь? Я больше по таким, как эта твоя подружка. По рисковым девчонкам, ну ты понимаешь? Но я как узнал, что у меня дочь… Вроде бы, ответственность… Ну знаешь, мне только тридцать три, и я… Короче, ерунда какая-то. — И правда — ерунда, — проговорила Бора. — Минджи любит кашу заварить, а нам её потом расхлёбывать. — Она…просто запуталась, да? Ты ведь понимаешь, она не хотела никого обидеть. Она всегда хочет людям только хорошего. Просто в этот раз она перестаралась. Бора посмотрела на потасканного Токки, так похожего на свою хозяйку. Так перестаралась, что чуть не погибла. Бора изо всех сил избегала смотреть на лицо Минджи: войдя в палату, она молча поставила на пол рядом с койкой сумку и протянула подруге кролика. Минджи взяла его осторожно, словно он был начинён взрывчаткой. — Балбес занесёт деньги, а я мне нужно спешить за Гахён, — сказала Бора зачем-то и быстро развернулась, чтобы не видеть тонкие запястья с ярко-очерченными голубыми венами, в которые вливала лекарство огромная, пугающая капельница. — Подожди, — сипящий голос было трудно узнать. — Бора. Она не остановилась, и тогда Минджи схватила её за руку и потянула к себе — совсем слабо, но Бора почему-то поддалась и присела на край кровати — спиной к Минджи, которая обняла её за пояс и уткнулась головой ей в бок. Бора осторожно запустила пальцы в её спутавшиеся, немытые волосы. Минджи всхлипнула, а потом тихонечко завыла, как раненое, больное животное. — Я пойду лечиться, — бормотала она. — Я такая сволочь, Бора. Я собиралась извиниться, но я струсила. Я даже у Гахён спросила. Я не смогла, Бора, я сама себе проиграла, понимаешь? Не проигрывай себе, Бора. Сражайся до самого конца, хорошо? Та, другая, она будет тебе врать, будет изворачиваться, играть грязно, но помни, что ты сильнее её, хорошо? Я знаю, что ты сильнее. Ты лучше меня, смелее, добрее, чище, ты достойна всего. И та девочка, прости меня и за неё. Я не хотела, я— Бора прижала палец к её губам и подвинула к ней Токки. — Я скучал по тебе, Минджи-нуна, — проговорила она детским голоском. — Больше не бросай меня одного. Мы с тобой одинаково сломаны, и нам надо держаться вместе. Смех Минджи, надколотый, словно старая фарфоровая кружка, показался Боре самой прекрасной мелодией на свете — и чем-то напомнил мелодию, под которую она уснула вчера. В конечном итоге, боль и радость, которые мы все испытываем, звучат абсолютно одинаково.

***

Шиён прижала запястье к лбу мерно посапывавшей Гахён: он больше не был таким горячим, как пару часов назад. Они провели весь вечер, шумно играя в «Монополию», пока девочка вдруг не объявила, что ужасно устала и не убежала в туалет, где её стошнило. — Ну ты и даёшь, — с тревогой бормотала Шиён, протирая полы с дезинфекционной жидкостью. Гахён рвалась ей помочь, но Шиён не позволила, а отправила её принимать душ, оставив для неё одну из своих футболок. — Я хочу самую черепастую, — объявила она. — Чтобы прям страшно. Шиён откопала для неё мерч одной из японских металл-групп, на концерт которой она попала по совершенной случайности — после того, как футболка была одобрена на предмет черепастости, Шиён оставила Гахён мыться и пошла на кухню сделать ей какао. Бора до сих пор не объявилась, и все сообщения, отправленные ей, оставались без ответа. Шиён, в общем-то не возражала против того, чтобы Гахён задержалась у неё на ночь — всё равно она уже укладывала её спать — но ей хотелось бы немного информации. Кроме того, она ужасно переживала за Бору. Гахён сказала, что дело в Минджи-онни, той самой Минджи, которая позвонила Шиён пару дней и долго извинялась — по её голосу было очевидно, что она вдребезги пьяна. Шиён её простила: собственно, что ещё ей оставалось делать? Да и Минджи звучала очень расстроенной и искренней, хотя Шиён так и не поняла, за что ей приносили извинения. Она только надеялась, что подруга Боры в порядке. Как и сама Бора. — Какао! — Гахён, казавшаяся совсем крохотной в просторной кровати, радостно захлопала в ладоши, когда Шиён протянула ей маленькую, почти кукольную чашечку, а потом недовольно цокнула. — А чего так мало? — Нужно поберечь твой желудок и не раздражать его сильно, — Шиён сделала глоток и сморщила нос от удовольствия — Гахён тут же повторила за ней. — Мама не умеет делать какао, — объявила она, расправляясь с кружкой меньше чем за минуту. — У неё какое-то погорелое получается. Онни, ты должна научить маму. — Это мне у твоей мамы нужно многому поучиться, — вздохнула Шиён. — Почему ты тогда к нам совсем не приходишь? — от такого прямолинейного вопроса Шиён немного оторопела. — Я…Не была уверена, хочет ли твоя мама меня видеть. Лицо Боры, покрасневшее от слёз и злости, встало перед её глазами. Увидев её, бредущую с работы в таком состоянии, Шиён почти что подошла к ней и заключила в объятия — почти что. На деле же она струсила и решила не становиться ещё одной заботой на шее и без того занятого человека. Одной легче и проще. — Но мама хочет. Она просто не может сказать, потому что, — Гахён широко зевнула. — Потому что думает, что я рассержусь. Но я не рассержусь, мы ведь можем веселиться втроём. Да, онни? Шиён кивнула, не найдя в себе силы ответить. Гахён прикрыла глаза и обхватила её обеими руками за предплечье. — Ты очень классная, онни. Ты нравишься маме, и она стесняет— Гахён оборвалась на полуслове — только дети на такое способны. Шиён подоткнула под неё одеяло и осторожно освободилась от цепких маленьких пальчиков. Твоя мама мне тоже очень нравится, малышка Гахён. Когда раздался стук в дверь, Шиён уже дремала на диване под какой-то безликий американский слэшер. Сперва она и не разобрала, что стучали в реальной жизни, потому и дверь открывала долго, и Бора, стоявшая на пороге её квартиры, уже крепко сжимала челюсти от злости. — Ты, — выдохнула Шиён, увидев Бору, которая из-за повисшей над ней ауры печали казалась ещё меньше, чем она на самом деле. — Я волновалась. — Что оставлю тебе ребёнка и убегу? — усмешка Боры прямо-таки сквозила болью и усталостью, и Шиён удержалась от комментария — вместо этого она помогла девушке снять куртку и мимолётом коснулась её ладони. — Гахённи уже спит, так что я думала… Может, ты останешься до утра? Вы можете занять мою кровать, а я вот тут себе уже расстелила. Бора посмотрела на неё, сурово нахмурившись, и от волнения Шиён вцепилась зубами в собственный кулак. Не станет же она будить Гахён, в самом деле? — Твоя девушка не будет возражать? — спросила Бора с вызовом в голосе. Шиён усмехнулась — с облегчением. — Новую зубную щётку возьми под раковиной, в ящичке слева. Я могу дать тебе футболку для сна, они у меня достаточно длинные. Ты предпочитаешь поярче или почерепастее? — Чего? — Бора смешно выкатила глаза, и Шиён прыснула в кулак. — Так останешься? Здесь до работы ехать тебе недолго. А Гахён может побыть со мной, думаю в садик ей ещё рано возвращаться. — С каких это пор ты решаешь, что лучше для моей дочери? — Бора чуть не потеряла равновесие, пока снимала туфли-лодочки на плоском каблуке — от правого, как приметила Шиён, отходила подошва. — С тех пор, как ты оставила её со мной, и она обблевала мне всю ванную, — сообщила Шиён. Бора взглянула на неё с тревогой. — Сейчас всё в порядке, — поспешила сказать Шиён. — Думаю, у неё скакнуло давление. У меня так в детстве тоже было, частенько, лет до четырнадцати. — Надо же, два сапога пара, — пробормотала Бора, протискиваясь мимо неё в узком коридоре. — Что ты там говорила про футболку? — Я достану, — проговорила Шиён, следуя за Борой в ванную комнату, и наблюдая за тем, как она раздевается по дороге — сперва на пол полетела юбка, потом кофта, колготки… В воздухе слабо пахло чем-то химическим и спиртовым, почти больничным, и Шиён немного расстроилась. Неужели она согласилась остаться только потому, что немного пьяна? Стараясь не засматриваться на обнажённую спину, усыпанную родинками, Шиён прошла к шкафу и принялась рыться в стопке футболок. Всё казалось ей каким-то неподходящим, то слишком дурацкий принт, то слишком грубая ткань, то— — Ты определишься уже или собираешься здесь со мной оставаться? — раздался непривычно низкий голос прямо за её спиной. В следующую секунду потяжелело плечо: Бора положила на него подбородок. — Ну и футболок у тебя конечно, Ли Шиён. Как стереотипно. Шиён, обмерев, медленно сворачивала в трубочку полотенце, которое сжимала в руках. Она боялась пошевелиться — слишком уж невероятным представлялось ей то, что Бора сама пошла на контакт и к ней п р и к о с н у л а с ь, и дышит ей прямо под ухо, а уши у Шиён — самая чувствительная зона, и… — Я возьму вот эту, — объявила Бора и выхватила с полки первую попавшуюся футболку, которая была слишком короткой — но Шиён не нашла в себе сил об этом сказать. — Я п-пойду, — едва слышно произнесла она. Ответом ей стала хлестнувшая по кафельному полу душевой кабины горячая вода (от одной лишь мысли о Боре в душе Шиён бросило в жар). Сон с неё, конечно же, сняло как рукой. Шиён сделала ещё какао, чуть пересластив его в этот раз — и, после короткого момента сомнения, сварила немного и для Боры. Та вышла из ванной комнаты, как только Шиён бросила в кружку несколько кусочков зефира. Надеюсь, тебе понравится. — Надеюсь, тебе понравится, — сказала она, заслышав осторожные шаги, и обернулась. Бора выглядела посвежевшей — раскрасневшейся, распаренной, такой…мягкой, что все сны Шиён, после которых она просыпалась во влажном нижнем белье, мгновенно восстали из памяти, и ладным строем атаковали её мысли. — Я не люблю кофе, — предупредила Бора, располагаясь на расправленном диване. — Это какао. Кто же пьёт кофе в такое позднее время? — Не знаю, ты мне скажи. Я подумала, что это вполне в твоём стиле. — И какой же он, мой стиль? — Такой, — Бора зевнула и потянулась к кружке. — Панк-рокер на минималках. — На минималках? — Шиён обиженно глотнула из кружки и присела рядом с развалившейся Борой, оставив между ними достаточное расстояние. К её удивлению, Бора тут же подвинулась в её сторону. — Ага, — Бора сделала глоток, и вдруг вечная морщина на её лбу разгладилась. Девушка с удивлением посмотрела на Шиён, а потом в кружку. — Вкусно! — только и сказала она. Это единственное слово обласкало лицо Шиён лёгким весенним ветерком. Она облокотилась об спинку дивана и позволила себе вытянуть ноги, положив их сверху на одеяло, под которым уже пряталась Бора. Шиён бросала на неё взгляды — украдкой — жадно разглядывая седую прядь, нос с горбинкой, высокие скулы, поджатые неяркие губы… Губы, которые были такими податливыми в её снах, губы, которые она кусала, и посасывала, и дразнила кончиком языка, и— — Я устала, — вдруг сказала Бора. — Можно, я останусь здесь? Здесь, на диване. Шиён кашлянула. — Я постелю себе в студии тогда. — Нет, — почти грубо сказала Бора. — Нет, ты останешься со мной. Вот так, я хочу, чтобы было тепло. Я замёрзла. И ноги свои дурацкие под одеяло засунь. Шиён спорить не стала — когда она залезла под одеяло, Бора тут же вцепилась в неё, обняла и сжала так сильно, будто от этого зависела её жизнь. Бора положила голову ей на грудь, и Шиён поняла, что она мелко дрожит — от усталости, от холода, от грусти ли, неважно, но самым важным сейчас было её успокоить. И Шиён сделала то, что казалось ей самым естественным — зарылась лицом в волосы Боры, поцеловала её в макушку: раз, два, три. — Ну же, малышка, — бормотала она лихорадочно. — Всё хорошо. Я с тобой. Хватка Боры постепенно ослабевала (на боках наверняка останутся синяки, но Шиён мужественно терпела), а веки закрывались. — Спишь? — спросила Шиён тихонько, задумчиво уставившись в телевизор. — Нет, — прошептала Бора. — Если я засну, всё это кончится. — Что — всё? — Тепло и комфорт. Ты… Ты закончишься. Бора подняла на неё глаза, и Шиён не смогла сдержаться. Она обхватила узкий подбородок девушки ладонью и принялась поглаживать её по щеке большим пальцем. — Никуда я не закончусь. — Обещаешь? — Клянусь. — Ох, Ли Шиён, — Бора чуть подтянулась и коротко поцеловала Шиён в закрытую тканью футболки ключицу. — Ты даже не представляешь, во что ты ввязалась.