Вороны-москвички

>Доброе утро, хорошего дня! Между ними, наверное, не меняется практически ничего. Саша смотрит в собственное сообщение до слезящихся глаз. У мелкого в Питере сейчас ещё даже не утро, у мелкого глубокая ночь, и, Саша надеется, он крепко спит. Саша вообще-то не знает, куда девать вот эту сумасшедшую нежность к маленькому хрупкому существу, которую пока они не рядом можно выразить только словами, только буквами на экране ноута-телефона, только попытками в заботу и ласку. У Саши этих самых слов вечно не хватает. Слов в русском языке вообще подозрительно мало — почему бы иначе то, что он чувствует, выразить вообще нереально. Саша долго смотрит на переписку, по привычке пролистывая немного вверх и знакомо залипая на тёплое-тёплое "спокойной ночи, Саш" и красное сердечко чуть ниже. У Саши сердце от любви буквально заходится, господи. Он смущается практически как школьник, словно ему, а не Яру здесь семнадцать, когда допечатывает "Солнце" и тыкает на красное сердечко в ответ. Все-таки, что-то да меняется. Саша не знает, стоит ли давать этому название — они продолжают обсуждать все на свете, играть в игры по сети и смешно спорить о разнице между постановками "Иисуса". Яр продолжает возмутительно живо реагировать на сашины вопросы о том, как лучше вывернуть роль и каждый раз ворчливо отписывается "ты офигенно хорош, Сань, не грузись". Саша продолжает пинать его готовиться к егэ и занудничать о том, что Яр, конечно, талантище и молодец, но высшее образование и базу никто не отменял, а она ему очень пригодится — Ярик обычно откровенно пишет ему, что он зануда, или фыркает в динамик, но послушно идёт заниматься, и Саше удивительно от того, какую власть над мелким имеют его слова. Они продолжают ждать сашин приезд в Питер так, словно только он в этой жизни имеет значение. У них все как прежде. Только в переписке теперь постоянно мелькают сердечки и немного неловкие признания, только звонки теперь дольше и тише, практически шёпотом, только в Питер теперь хочется не только для того, чтобы заниматься классной любимой работой и покорять столицу. Только на губах немножко горит ещё яров поцелуй спустя две недели, и голову продолжает кружить немного от розового тумана и откровенных соплей, которые из этой самой головы никак не идут. Ему всего двадцать три, между прочим. В этом возрасте, наверное, ещё можно влюбляться до бабочек в животе и идиотских романтических фантазий. Саша убирает телефон в сумку — от греха подальше — и лениво выскребается из дома. В театр. Как и вчера, и неделю назад — он с отъезда Яра старается как можно больше времени проводить в театре; в театре очень легко отвлечься от назойливых мыслей и неуместных скучашек; в театре времени скучать вообще не остаётся — его постоянно дёргают с места на место, он и сам дёргается, как придурок, стараясь быть в десяти местах сразу. Это все-таки выпускной спектакль. Важно, ценно и трепетно. Хочется, чтобы получилось если не идеально, то хотя бы хорошо. Театр привычно — и приятно — отвлекает. Таня дёргает его то и дело, гоняя с монологом раз за разом, накидывая идею за идеей — они пробуют разные интонации, разные подачи и вариации его персонажа. Саша крутит своего Дона во все стороны: от цинизма к трогательности, от трепета к сарказму. Дону чего-то не хватает, хотя Ярик в слезах заверял его в том, что все хорошо, всего две недели назад. Саше кажется, говорить о любви, выборе и свободе было проще, глядя в плачущие синие радужки, пускай и изображая слепой невидящий взгляд. Светка, поправляя короткие светлые волосы, стоит с двумя чемоданами в одной руке и капельку нарочито говорит ему о том, что не хочет ни от кого зависеть. Светка смотрит при этом за кулисы как-то жалко и немного потерянно. Саша едва удерживается от того, чтобы выгнуть бровь. На курсе, кажется, новые драмы, которые он со своей собственной умудрился не заметить. У него, конечно, не то что бы драма — но всё-таки в расстоянии весёлого тоже мало. Саша представляет вместо неё Ярика — хрупкие плечи, тёмные лохмы, сердитый взгляд синих глаз. Сжатые тонкие пальцы на ручке чемодана. Если бы он сам был слепым, глухим или хромым — хотел бы Ярик его? Боялся бы так же, как Джил Тэннер, что он, Саша, посягнет на его свободу? Саша представляет перед собой Яра. И находит ту самую недостающую эмоцию Дональда. — Хочешь — уходи, хочешь — оставайся, но из-за меня, а не из-за моей слепоты! Поняла? Он почти срывается на крик, заламывает пальцы и слепо смотрит Светке в лицо. И шарит рукой по столу в поисках сигареты. Этого в пьесе нет — но кто запрещал творческий поиск в самом что ни на есть творческом процессе? Они со Светкой опускаются на пол в обнимку, смеясь практически истерически; Саша замечает на её густо накрашенных ресницах капельки слез, но она смеётся так заразительно и так звеняще, что у него немного щемит сердце. Наверное, за пять лет к людям прикипаешь настолько, что даже те, кого сложно назвать друзьями, становятся как будто немножко родными. Будет даже немного жаль прощаться, пожалуй. Занавес опускается тихо. И в этой застывшей минутке тишины, когда Светка ещё цепляется за его плечи, когда в воздухе не отзвенел нервный смех, она негромко говорит ему: — А мы с Ренатом расстались. — Саша не знает, что ей ответить, почему она говорит это именно ему и как успокаивать плачущих женщин, но на всякий случай участливо кивает. — Я думаю в Свердловск перебраться, меня в тюз звали, а он не хочет ничего менять. Вот так. Светка грустно улыбается и поднимается на ноги и убегает за кулисы. Саша смотрит ей вслед и растерянно ерошит волосы на затылке. Телефон звенит веселым рингтоном, и Саша понимает, кто звонит, за секунду до того, как смотрит на надпись на экране. Буквально. Да, вот так вот сопливо. Нет, ему ни капельки не стыдно. — Доброе утро! — ответственно декламирует Ярик в трубку, и Саше просто становится тепло внутри. Как будто в груди зажигается маленькое солнце и греет ровно и уютно. Он зажимает трубку между плечом и подбородком, обеими руками выпутываясь из тяжёлого пыльного занавеса, выбираясь в зал. Занавес у них в драмтеатре, конечно, древнючий — Саше кажется порой, что он ещё старше его, и что пережить он его тоже переживет. Ярик методично пыхтит в трубку, в динамике то и дело раздаются звуки просыпающегося мегаполиса, и Саша усмехается, пытаясь представить, что однажды эти звуки будут и у него в каждом дне. На самом деле, перспектива так себе. И все-таки этого хочется очень. — Ты в школу идёшь? — спрашивает он, перехватив телефон нормально, и садится прямо на край сцены. Таня что-то доносит до Марика, который у них в "бабочках" играет Остина, а остальным до него тем более нет никакого дела. Ярик в трубке нарочито громко вздыхает. — Увы, — уныло фыркает он. — А мог бы готовиться к прослушиваниям, между прочим, представляешь. Саша неодобрительно цокает, поправляя на носу очки жестом Кролика из Винни-Пуха. И ничего не говорит. Знает же, что Ярик прогуливать не станет, не в конце одиннадцатого класса же. Инстинкт самосохранения, все такое. Ярик вдруг совершенно по-кошачьи муркает в динамик: — Хорошего дня, Сашенька, — и быстренько отключается. Сашу оставляет с покрасневшими кончиками ушей и дебильной улыбкой во все лицо. Зараза. *** >Ты чего онлайн? У тебя разве не уроки ещё? >на уроках можно беспалевно сидеть в интернете, Сашенька, держу в курсе >хотя ты же отличник, откуда тебе знать >Начинается. >Опять тыжотличник >все для тебя, Сашенька >Фу ваниль. >А "СОЛНЦЕ" ПИЗДЕЦ МУЖИКИ ТЕСТОСТЕРОН, ДА??? >Ярослав, не выражайся. >ты специально это делаешь? >Что делаю? >эту штуку >когда ты весь такой из себя серьёзный >фу на тебя >Не понимаю, о чем ты :р >бебебе. >Бубубу. >Учись давай. >ты реально точь в точь как мой дед >бубнишь и страдаешь по моей учебе >приедешь и поедешь знакомиться с дедом >Более странного предложения познакомиться с родителями не существует. >я уверен, что существует >Нет, не существует. >зануда > <3 > <3 *** Он крадётся домой на цыпочках. У него щеки горят яркой краской, улыбка предательски расползается по всему лицу, и от неё немного ноют скулы. Яр честно старается никого не разбудить, но он полон счастьем и сопливой розовой влюбленностью до ушей, и вести себя тихо просто не получается. Мама, сонно зевая, выходит из комнаты в халате, и Яр немного виновато приветственно машет ладонью. — Девчонок не разбуди, — тихо, но не шёпотом, говорит она. Ярик кивает, даже не пытаясь перестать улыбаться — все равно же бесполезно. Он просто не может хоть намного сбавить градус счастья; он этим счастьем полон, как воздушный шарик — гелием. Мама смотрит на него устало и немного печально, заламывает пальцы и закусывает губу, словно хочет что-то спросить, но не решается. Яр молчит. Яр её отлично знает — если она решила что-то спросить, она спросит и без уточнений. Он такой упрямый, наверное, в неё. Естественно, он в маме не ошибается. — Ясь, я хотела спросить, — она снова оглушительно зевает, но голос звучит серьёзно и твёрдо, — тот парень, к которому ты ездил... у вас какие отношения? Бум. Вот тебе и вопрос с подвохом, вот тебе и отмазки и отшучивания, вот тебе и "да о чем она догадывается, Саш, никто не догадывается". Вот, пожалуйста. Догадались. Спасибо, пожалуйста. Самое странное... он не понимает, что ей сказать. Не только потому, что она его мать — хотя и поэтому тоже, ляпнуть вслух простое, зато честное "знаешь, я тут влюбился по уши в парня, он актёр и ему двадцать три года, а ещё он замечательно готовит завтраки и красиво улыбается" это какой-то новый вид театра абсурда... На самом деле, он не знает, как ей ответить. Они с Сашей ведь не обсуждали свои отношения ни разу — просто как-то взаимно негласно решили, что друг другу они нравятся, что это странное, недосказанное, нежное — им зачем-то нужно. Они не говорили об этом. Но Яру почему-то ужасно хочется сделать это официальным и серьёзным вот прямо сейчас. Он смотрит маме в глаза — страха и неуверенности больше нет. Есть только юношеская бесшабашная честная вера в лучшее, в принятие и понимание. — Мы... я думаю, мы встречаемся, мам, — тихо говорит он. Мир не рушится. Гром не гремит и небо не падает на землю, и даже фанфары бьют только у него в ушах осознанием того, что он только что сделал. Фактически каминг-аут. Мама фыркает, сбивая градус напряжения, и заправляет прядь темно-русых волос за ухо. — Надо было догадаться ещё тогда, когда ты начал красить глаза моей подводкой, — она улыбается, и Ярик закатывает, конечно, глаза, — потому что сколько, блин, можно ему это вспоминать?! — но внутри разливается облегчение. Мама вдруг уточняет серьёзно: — Он же тебя не обижает? Ярик отвественно мотает головой, немного краснея — все-таки разговор становится немного неловким в таком контексте. — Он обо мне заботится, — нежно выдыхает он, счастливо жмурясь, и мама только обнимает его так, что становится трудно дышать. Впрочем, её принятие додает с лихвой. ...он звонит Сашке на следующий день прямо с утра. У Саши, вернее, уже день, но в театре в субботу выходной, и поболтать получится, наконец, нормально. Саша выглядит практически сонно — несмотря на то, что у него начало первого. Ярик чувствует какой-то неконтролируемый прилив нежности; её вообще в нем настолько много, что иногда кажется — выплеснется, перельется через край, накроет их обоих приливной волной. Яру почему-то кажется, что это случится, и это будет ни капли не страшно. Наоборот. — Доброе утро, — мягко фырчит Саша в динамик, потирая глаза и ероша длинными пальцами волосы. Яр улыбается от того, какой он светлый, трогательный и родной. В такого Сашу хочется ткнуться носом и никогда не отпускать. Он влюблённо выгибает уголок губ и машет рукой в камеру. — Доброе, — он пронзительно смотрит и улыбается до ушей; он честно хотел выдержать интригу, но это выше его сил, серьёзно. — У меня... мама спросила, какие у нас с тобой отношения. Неожиданной, но жутко удушливой волной взамен нежности вдруг накатывает смущение. Он ведь даже не спросил, нужно ли это Саше; он не спросил, хочет ли Саша, чтобы кто-то о них узнал; он, в конце концов, не спросил даже элементарного: есть ли вообще какие-то они. Саша смотрит неожиданно уверенно, уязвимо. Хрупко. Или так кажется из-за очков — там же стёкла, они же тоже хрупкие. — И что ты ответил? — спрашивает он осторожно, но его голос кажется почти неестественно высоким, и ресницы летают уж больно часто, выдавая нервозность. На секунду в голове мелькает трусливая мысль: промолчать, не говорить ему ничего, отшутиться тем, что они с мамой выбрали приглашения на свадьбу... Яр решительно дёргает плечом, и улыбка становится самую капельку виноватой. — Я сказал ей, что мы встречаемся?.. — получается как-то практически вопросительно, но по ощущениям все равно словно в омут с головой. Саша смотрит в камеру так пристально, как будто пытается что-то найти по ту сторону экрана. Яру практически кажется, что он разрушил и то недосказанное, непонятное, что было между ними. А потом Саша улыбается широко-широко, и в уголках зелёных ярких глаз мелькают весёлые мимические морщинки. — Мы встречаемся, — уверенно повторяет он, практически мурча, как довольный кот. У Ярика сердце заходится от нежности. Что-то вдруг случается к вечеру. Может быть, это запоздало накрывает адреналин, может быть, организм от осознания, что они теперь вместе официально, вспоминает, что он вообще-то здоровый и очень юный. В любом случае, Яр хмуро косится на стояк и кусает губы. Хочется хоть какого-то эффекта сашиного присутствия. Хочется чувствовать себя с ним, его, для него, и это чувство зудит в голове, в крови, под кожей, не давая думать здраво. Вот же блядство: когда Саша был рядом, у него вообще ничего не щелкало. Даже когда он влюбился: хотелось обниматься, хотелось целоваться, но больше — ничего. Сейчас хочется. Очень сильно. Ярик жмурится нервно и все-таки открывает диалог, клацая по клавишам практически вслепую. >что на тебе надето? Хочется выбросить телефон куда подальше и никогда к нему больше не притрагиваться, но сообщение в телеге загорается сразу же двумя галочками. >В смысле? >Футболка, шорты, носки, как обычно, ты же это все даже видел. Ярик несчастно вздыхает. Саша не понял, или не захотел понимать, и это, наверное, к лучшему. Не будет мучительно стыдно потом. Следующее сообщение все-таки забивает гвозь в крышку его личного гроба: >Ты пытаешься развести меня на секс по переписке? У Яра лицо пылает красным от стыда, но он все-таки дрожащими пальцами печатает: >у меня получается? Саша долго-долго что-то печатает: Яр морально готовится к отказу; от того, что слишком рано, что Яр ещё слишком маленький, что виртуальный секс — это полная бредятина для спермотоксикозных подростков... Сашино сообщение выбивает у него все мысли из головы: >Вполне. >А на тебе что? >футболка >и трусы >и носков нет >Пиздец. >Я бы хотел тебя поцеловать >Как в аэропорту >Но дольше >И чтобы нам никто не мешал >И целовать много, пока губы не заболят Саша даже на свои любимые точки забивает, и Ярик искренне ценит этот его порыв. Ему кажется, в комнате становится слишком душно. А это ещё дальше корявых слов о поцелуях дело не пошло. Если они продолжат, Ярик наверное просто умрёт... Ну и пусть. Он дрожащими пальцами набирает: >я бы тебя тоже целовал >и в губы >и в шею >и в щеки >Тоже >И в ключицы >У тебя такие ключицы, Ясь, пиздец Ярик глухо стонет, стараясь быть потише, краснеет, кажется, вообще всем телом и лезет под резинку трусов. Обхватывает себя пальцами, быстро и рвано скользя ладонью вдоль. >ты дрочишь? >потому что я да >и думаю о тебе >представляю твою руку >пиздец Саш >Дрочу >И думаю >Про твои руки >Про губы >Про то, какой ты раскрасневшийся был, когда мы пиво пили >Ты такой красивый Яр >ты красивее Он пару раз резко толкается себе в кулак и, закатив глаза, кончает с глухим стоном. Тело пробивает крупной дрожью; он трясётся всем телом, отходя от оргазма и чувствует себя пиздецки вымотанным, но охуенно живым при этом. >кончил? >Да >А ты? >кончил >пиздец *** >Саня >Сань >ты в театре ещё? >Нет. >Дома. >Даже лежу уже. >А что? >да так >показать что-то >Ну и?.. >И пропал. >Молодец. >А я умирай от любопытства. >на >[фото] >БЛЯТЬ >о, ты опять без точек >Это что??? >да не кричи ты >как будто я тебе порно скинул >просто ключицы же >Сволочь ты. >не без этого <3 *** Саша вздрагивает, когда Ярик звонит. У Саши вообще-то уже глубокая ночь, — часы показывают три двадцать шесть — а у Ярика — выпускной, тот самый, который бывает только раз в году, праздничный и торжественный, из одиннадцатого класса. Саша смахивает трубку к зелёному, прикладывая телефон к уху. В груди неконтролируемо разрастается тревога: почему он вообще звонит в свой праздник, что могло случиться, куда он мог влезть и если куда-то влез, как ему помочь. В голове — сотня вопросов, на которые у сонного мозга нет ни одного правильного ответа, но все сразу же испаряются, как дым, когда он слышит тихое, капельку грустное, чуть пьяное: — Тут все танцуют вальс. Саша непонимающе косится на время. И ради этого он позвонил в такое время? Чтобы сказать о том, что на школьном выпускном кто-то танцует вальс — камон, на выпускных он обычно вообще в обязательной программе. У него, наверное, совсем поехала крыша от этой любви, если пополам с недоумением он чувствует не раздражение, а только умиление. Это его правда трогает — то, что Ярик звонит ему часто и рассказывает обо всем, что хоть немного для него важно... Саше нравится быть важной частью его жизни, вот и все. Ничего криминального. Ярик, кажется, толкует его молчание по-своему. Ярик шумно выдыхает в динамик — Саша так ярко, так красиво представляет то, как он облизывает губы, как прикрывает глаза, собираясь с мыслями, как немножко краснеет — и выдыхает пьяным слитным потоком: — Здесь правда все танцуют, Саш, так красиво, так трогательно, и вон там в стороне две девчонки танцуют, и никто на них не смотрит даже, всем все равно, все просто танцуют и любят, и я, я бы так хотел танцевать с тобой, Саш. Он замолкает, и из динамика слышится тихое мурлыканье Земфиры на заднем фоне. Саша пытается проглотить комок в горле, который от яровых слов застревает где-то посередине. Яр, наверное, никогда перед ним не был открыт вот настолько. Делай, что хочешь. Говори, что хочешь. Саша неровно улыбается подрагивающими от чувств губами и мягко, осторожно, как будто в плед кутает, выдыхает тихое: — Я скоро приеду, Ясь. Это "Яся" само собой срывается с губ — ласковое, негромкое, уютное. Саше бы сейчас его и правда укутать во что-то тёплое, впихнуть в руки тёплого чаю и целовать в лоб и в переносицу. Вот и все. Ярик тихонько, но очень досадливо хмыкает, и Саша понимает: не то. Не то, чего сейчас хочется, не то, что сейчас нужно, не то, чем можно его, неожиданно в день, когда детство остаётся за плечами, треснувшего, починить. — Я знаю, Саш, я помню, — у Ярика голос чуть дрожит, и Саша представляет, как он обхватывает себя руками за плечи, так ясно, — просто хочу, чтобы ты был рядом здесь и сейчас, вот и все. Можно же мне немного помечтать? Саша трёт пальцами переносицу. Идея сверлит мозг, тупо зудит в голове. Идея вообще-то дурацкая и выдерживающая ровно ноль какой-то критики, но чего вы хотели вообще от человека в половину четвёртого утра. — Закрой глаза, — просит он. — Закрыл? Ярик невнятно, но вроде бы положительно что-то булькает, и Саша просто надеется, что он их и правда закрыл. В конце концов, это же в его интересах, ну. — А теперь слушай меня и думай, что я рядом, хорошо? Идея откровенно странная, конечно. С другой стороны, смогли же они заняться сексом по переписке. Уж вальс по телефону как-нибудь станцуют. Он выдыхает в трубку, надеясь, что Яр и правда представляет: как Саша дышит ему в висок, как касается украдкой губами высокого лба, как шепчет какие-то дурацкие очень нежные глупости на ухо. — Моя рука на твоей талии, — напоминает он ласково, практически чувствуя под пальцами тонкий изгиб, — а твоя на моем плече. И мы держимся за руки. Яр шумно дышит и немного сопит в динамик, и Саша почти успевает засомневаться в своей затее (окей, это реально страннее, чем виртуальный секс), но мелкий вдруг тихонечко хихикает: — Никогда не был ведомым в вальсе. Саша наигранно возмущенно вскидывается, на самом деле чувствуя, как у него мягко и приятно теплеет под рёбрами от того, что по крайней мере теперь мелочь улыбается: — То есть, вальс по телефону у тебя уже был?! Ярик уже откровенно смеётся в голос. Саша любит, когда он такой. Саша вообще-то любит, когда он всякий, грустный, злой, возбужденнный, испуганный, — любить кого-то только в моменты счастья кажется лицемерием — но когда Ярик счастлив, Саше самому дышать легче, вот и все. — Не было, — легко говорит он, — но я надеюсь, больше и не будет. А ведомым я надеюсь ещё станцевать. Когда мы будем вместе. Это "вместе" практически делает ему больно — так уверенно и светло Ярик его произносит. Так правильно и честно. Так хорошо. Ярик вдруг фыркает и добавляет с каким-то невыносимым трепетом: — Веди меня, Саш. Саша смаргивает с ресниц одну единственную непрошенную слезинку. Вот тебе и мужик, да, Сань, вот тебе и взрослый и ответственный. — Веду, — неожиданно севшим голосом соглашается он. — Раз-два-три-раз-два-три... Ярик вдруг перебивает его звенящим, дрожащим точно от слез голосом: — Я люблю тебя, Саш. У Саши ком в горле расползается ещё сильнее, на этот раз реально мешая дышать. — Я тебя тоже люблю, Ясь, — выдавливает он через этот ком и бросает взгляд на предательски горящий экран ноута. На ноуте — письмо. "Приглашаем вас на кастинг в московский театр драмы..." — бла-бла-бла. Блядство. *** Ярик откровенно трясётся, заливая файл рендериться вк и набирая Саше что-то в духе "у меня для тебя сюрприз". Саша молчит. Яру почему-то видится в этом какой-то дурной знак, но он старается от этих мыслей отмахиваться, как от огромных мух. Ему в последнее время постоянно кажется, что что-то не так. Чем ближе сашин приезд, тем сильнее он дёргается от мелочей, нервничает от каждого неосторожного слова и разве что ещё на людей не кидается. Ему кажется: где-то здесь обязательно должен быть какой-то подвох. Ну не может все быть настолько хорошо, как в дурацкой романтической комедии. В жизни так не бывает. Никогда. Ему пиздецки хочется верить в лучшее, но не самый долгий, зато весьма богатый жизненный опыт кричит во все горло: хорошо точно не будет, будет либо больно и тяжело, либо больно и никак. И не угадаешь, как именно в этот раз. Яру хочется, чтобы все было легко. Чтобы Саша приехал и обнял, и все яровы страхи и переживания растворились в его тепле, как по взмаху волшебной палочки. Сейчас они его грызут, словно черви огромное яблоко. Ярик смотрит на медленно, чертовски медленно грузящееся видео и кусает губы до крови. Они ни разу не говорили о любви после его выпускного. Ни один из них. Они просто продолжили с той же точки — словно не было ни вальса по телефону, ни признаний после. Ничего не было. Яр этим видео надеется расставить, наконец, все точки над i. Ему, на самом деле, не нравится неопределённость. Ему хочется знать наверняка. Разве его можно за это осудить? Видео наконец прогружается полностью. Песню Яр не трогает от греха подальше, зато самое начало крутит раз двадцать, пока Саша, сразу же прочитавший, слушает. "я тебя очень сильно люблю, Саш" "я тебя очень сильно люблю, Саш" "я тебя очень сильно люб..." Саша звонит ему. Ярик берет трубку, широко улыбаясь: он давно не слышал сашин голос, он и правда чертовски соскучился, он просто рад слышать его каждый раз, когда получается. Улыбка тут же смазывается сама собой, когда он слышит напряжённый, звенящий как натянутая струна сашин голос. — Яр, — серьёзно говорит он. — Яр, только послушай меня очень внимательно, хорошо? Обещаешь выслушать? — Ярик растерянно угукает. Сашин голос становится теплее. — Я люблю тебя, я безумно тебя люблю, ты моё счастье. Ярик почти физически ощущает, что все рушится. Словно карточный домик — в то мгновение, когда он ещё стоит, но ветер уже дует, и ты точно знаешь, что домику осталось недолго. — Но?.. — подрагивающим голосом уточняет он, потому что после таких слов в мелодрамах всегда следует это самое пресловутое но. Яр пытается угадать, что Саша может ему сказать. Что поторопился с началом их отношений, и теперь им нужно как можно скорее откатить все назад к дружбе? Что встретил девушку, с которой в России все будет гораздо проще и приятнее? Что у него, не дай бог, неизлечимая болезнь, и "ему осталось пара месяцев, я серьёзно"? Саша тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. Саше, кажется, тоже страшно и сложно об этом говорить, и это напрягает ещё сильнее: видимо, все и правда плохо. Видимо, мелодрамы иногда все-таки не врут. Жаль. Было бы неплохо, будь они полной и абсолютной ложью от первого и до последнего слова. — Мне предложили съездить на кастинг в Москву, — осторожно говорит он наконец, и у Ярика сердце тяжело опускается вниз, — театр драматический, достаточно новый, я думаю, у меня получится пройти. Это отличные перспективы, хорошая возможность... Яр тяжело выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы. Разомкнуть их сейчас кажется невозможным, но он пытается. — У тебя и в Питере неплохие перспективы, — ровно отвечает он, стараясь, чтобы в голосе не было этой чёртовой обиды. Саша снова вздыхает. — Я сказал, что я подумаю, Ясь, — он добивает так хлестко, обманчиво осторожно, словно пытается подсластить пилюлю. — Ты пойми, я от тебя не отказываюсь, может, все ещё не выгорит, или ты сможешь после колледжа перебраться в Москву, или... Ярик все это понимает. И что перспективы и правда отличные, и что в Москву через три года он сможет переехать без проблем, и что отношения на расстоянии между Питером и Москвой вполне реалистичный сценарий. — Знаешь что, — ядовито выцеживает он, — вот и катись в свою Москву. Только обида жжется и горит, и его буквально тошнит этими чёртовыми чувствами: боль, злость, тоска, нежность, недосказанная, недоплаканная. Сердце болит так, словно его вырвали из груди. Он тихонько всхлипывает и только в этот момент замечает, что его колотит. Пиздец. *** Саша крутит яров видос на повторе. Саша на его "я тебя очень сильно люблю" залипает по тридцать раз на дню — в основном, конечно, потому что вряд ли когда услышит это ещё раз в реальности. Как он мог не догнать, что Яру эти все отношения на расстоянии нахер не упали? Яру бы что-то реальное и настоящее, не эфемерное; Яра в этом возрасте нужно водить за руку, звать на свидания и целовать в губы, а не заниматься сексом по переписке и вальсом по телефону, признаваясь в любви голосом, искаженным динамиком. Саша, в общем-то, не отрицает, что сам проебался: камон, в жизни нужно уметь выбирать то, что важно более, а что менее. И уметь жертвовать тем, что менее. Разобраться бы ещё, что здесь более, а что здесь менее, а. Саша любит театр и любит играть, Саше это почти как дышать — важно, необходимо, чтобы быть счастливым. Саша любит Яра — так сильно, что голова кружится. Он честно не понимает, почему должен выбирать. Только вот в Питере перспективы слишком туманные; из Питера его пока никто и никуда не звал, несмотря на то, что с выпускного спекта прошла неделя; в Питере он пока никому не нужен и не интересен. Теперь уже — точно никому. Проблема неиронично решается сама собой: Ярик не пишет и не звонит, Ярик не отвечает на его сообщение и звонки, Ярик в конце концов тупо блокирует его везде, кажется, смертельно обидевшись. Саша честно пытается готовиться к кастингу в Москве и учится жить с дырой вместо сердца. Только вот яриково видео удалить рука тупо не поднялась. Слишком много всего в нем есть и было. Саша задыхается от его честности, когда он пережимает гриф и перебирает тонкими пальцами струны. Когда он хрипловатым от нервов голосом начинает петь. — Воpоны-москвички меня pазбyдили, Пpомокшие спички надеждy yбили. Кypить, — значит бyдy Дольше жить... Саша смотрит в его синие-синие, словно звезды, глаза. Саше кажется, сейчас он увидит их серыми, выцветшими. Саше кажется, он должен попробовать ещё раз. Попробовать все починить. Он одновременно пишет письмо комиссии в московский театр и покупает билеты на сайте какой-то авиакомпании. Самолёт через семь часов, он должен успеть, если очень постарается. Самолёт стоит баснословных денег, но это все неважно, это не имеет значения. Он, может быть, впервые за всю свою жизнь делает все правильно. Саша сгребает в рюкзак все самое необходимое: неважно, сестра приедет навестить в августе и привезет остальное, а гардероб ему может пора и обновить. Саша гуглит расписание маршруток — одна удачно отходит в Екатеринбург через сорок семь минут. Саша замирает посреди комнаты, стараясь не фокусироваться на том, насколько необдуманную вещь собирается совершать. Некоторые вещи не нужно обдумывать. Некоторые вещи в своей необдуманности и заключаются. Он приезжает в аэропорт за полтора часа до вылета и к стойке регистрации практически бежит. Счёт идёт практически на минуты: Саша загадывает — если он успеет на рейс, то Ярик его выслушает. Точно выслушает. Он влетает в зону дьюти-фри за сорок минут до вылета и толком не верит в то, что успел. Успел. Чудо кажется вполне реальным в этот самый миг. Его вдруг окликивают откуда-то сзади. Он оборачивается — и видит незнакомую компанию ребят. — Пить хочешь? — спрашивает какой-то высокий парень, и Саша растерянно кивает. Парень приветливо улыбается и, подойдя ближе, протягивает ему бутылку с липтоном. Саша кивает ему благодарно и жадно делает несколько судорожных глотков. Пить ему, оказывается, реально хотелось. Он вдруг замечает, как две девчонки держатся за руки, абсолютно никого не стесняясь. — Я тебя помню, парень, — хмыкает чувак с липтоном, забирая у него бутылку. — Ты в этом аэропорту с мелким таким пацаном обнимался. Не проеби его, он в тебя реально по уши влюблен. Саша чувствует, как горят щеки и уши, но выдыхает с усилием: — Не проебу. Странно, что вокруг не начинают сверкать молнии, принимая клятву, так торжественно это звучит. Он берет дорогущее такси прямо в аэропорту — на деньги сейчас наплевать. Наплевать и на город — он совсем не смотрит в окно, хотя таксист и пытается поработать заодно и экскурсоводом; он судорожно листает заметки, пытаясь найти яров адрес, который он когда-то записал. Вот и пригодилось. Яров адрес обнаруживается быстро, и Саша ляпает его как раз тогда, когда они выворачивают от аэропорта к центру. Таксист смотрит на него через плечо, но лишних вопросов не задаёт. Какое счастье. Саша пытается собраться с мыслями и найти нужные слова среди тех, что вечно рассыпаются, не собираясь в целое. Ему нужно сказать то, что будет правильно и важно. Ему главное не облажаться — сказать искренне и при этом так, как нужно, так, как он и правда чувствует. Такси едет по Петербургу, и Саша зачем-то загадывает на каждый светофор: простит-не простит. Как в детстве: любит-не любит. Хочется верить, что до сих пор любит. Он печатает Яру сообщение в сбербанке онлайн, когда навигатор показывает середину пути: >Вороны-москвички это, конечно, хорошо >Но не то Но никакими воронами не заменишь его, сашину, личную ворону из Питера. Ярик ожидаемо не отвечает. Саша и не ждал, в общем-то, просто показалось правильным дать ему путь отступления, дать ему возможность запереть все двери на все замки и не пустить его. Это ярово право, в конце концов. Такси приезжает по нужному адресу слишком быстро. Саша расплачивается, пешком поднимается на седьмой этаж и замирает возле двери. Сейчас все решится. Интересно, если Яр решит все-таки воспользоваться своим правом и не впускать его, он умрёт прямо здесь или все-таки доползет до лавочки у подъезда? Яр открывает. Яр смотрит хмуро и кутается в тёплый шерстяной свитер, словно ему холодно — а ведь на улице лето, и не самое холодное при этом. — И что ты тут делаешь? — Яр спрашивает устало и недовольно, Яр спрашивает так, словно у него перегорело. А радужки и правда серые, выцветшие, выплаканные. Саша пожимает плечами. — Приехал в Петербург, — говорит уверенно и независимо, словно так и надо. — Жить. Сегодня в хостеле переночую, завтра пойду квартиру искать... Ярик смотрит на него недоверчиво и холодно, словно думает, что это все шутка, жестокий розыгрыш. Как будто таким вообще шутят. — А Москва? — язвительно спрашивает он. — Это же перспективы, возможности... Саша пожимает плечами. — Я отказался, — легко говорит он. — Перспективы у меня и в Питере неплохие. Ярик смотрит по-прежнему враждебно, но под этой враждебностью, словно трава под снегом, пробивается хрупкое и нежное, мягкое. Такое, что Саша понимает: нихуя у него не перегорело. Он тянется на каком-то бесшабашном адреналине, обнимает худое лицо ладонями. Ярик не вырывается. — Все эти перспективы не имеют никакого значения, пока они забирают у меня тебя, понимаешь? — твёрдо говорит он, глядя в чужие слезящиеся глаза. — Ты — это главное, что у меня сейчас есть. Я не могу обещать, что это навсегда... Но я очень хочу. Я люблю тебя. Ярик молчит. Саша отсчитывает про себя: раз-два-три-раз-два-три... На двенадцатом счёте Яр крепко обнимает его обеими руками за талию, прижимаясь так крепко, словно вплавиться в него пытается. Горячие слезы обжигают кожу даже через футболку, и Саша растерянно гладит его по голове. — Я тоже тебя люблю, Саш, — горячечно шепчет Ярик, утыкаясь лбом ему в плечо. — Не улетай от меня. — Не улечу, — сипло шепчет Саша. — Обещаю. И это все, что теперь имеет значение.