Comatose

Шань никогда не знал как он выглядит со стороны. Вот совсем. Потому что в зеркале не всё рассмотреть можно. Потому что в зеркале он не всё и рассматривал. Как-то всё равно было. А сейчас вот — нет. Сейчас он на своем лице каждую веснушку разглядел. И непривычно так видеть себя без хмурой складки у бровей. Непривычно смотреть на себя со стороны. Точно двойника на кровать заботливо уложили, одеяло подбили до груди, голову перемотали бинтами, да трубок целую кучу понатыкали через катетеры. И в них плещется что-то — лекарства из них прямиком в вены. И, судя по тому, что Шань себя со стороны видит — нихуя эти лекарства не помогают. Даже наоборот, наверное. Шань в медицине не шарит. Но знает точно: вот это всё — плохо. Хуёво, точнее. Никто себя со стороны видеть не должен, а тем более вот так, когда тело на кровати, а сам ты незаметным для всех гуляешь где хочешь. Ну бред же. Так ведь только в фильмах бывает. В фильмах ужасов, к примеру. Ну или в трагичных, где герой за жизнь свою борется. И нет, не побеждает. Так и остаётся призраком блуждать. А тело его — закапывают. Того хуже — сжигают. Шань не хочет быть героем этих сраных фильмов. Тем более, что мелодрамы он не любит. Ужасы — да. Но это уже другое дело. Самое ужасное не на себя смотреть. Свое тело мертвенно-бледное это ещё полбеды. Настоящая беда — это мама. Вот она — около кровати его стоит и смотрит просто. Глазами пустыми. Красными от слёз — наверняка ночью ведь плакала. А при нём не плачет, держится изо всех сил. За ремешок сумки вцепилась рукой до побелевших пальцев и держится. И это аут полный. Потому что у призраков не бывает стенокардии ебучей, когда рези в сердце согнуться пополам заставляют. Когда больно так, что вдоха не сделать. Когда кажется, что сердце пронизывает с низу и до самой челюсти пиками острыми. Когда жжется пламенем адским, выжигает внутри. У призраков такого не бывает. А Шань видимо какой-то неправильный призрак, раз у него это есть. Мама вздыхает тяжко, головой качает, прикусив губу. И бледная она такая. Почти как Шань. Ну, тот, который на койке. Губы у нее синюшные, на лице сетку сосудов около крыльев носа аккуратного видно. А взгляд, господи, — лучше бы Шань не смотрел. Там отчаяние, которое безнадёгой перекрывает. Там жгучая печаль, от которой сердце ещё сильнее болью скручивает. Да его наизнанку выворачивает натурально. Там, у мамы, боли столько в груди, что Шань от нее задыхается — его захлестывает волной тяжести мрачной. А потом меняется что-то в её взгляде. Она в руки себя берёт. Садится перед Шанем на кресло у изголовья, на мониторы взгляд скашивает, щурится. У неё сразу морщинки в уголках глаз видны, мелкие такие. Затем Фанг на него, — на койке больничной лежащего, — взгляд переводит. Он строгим становится. Яростным почти, а губы её и вовсе в тонкую линию сжимаются. Она склоняется к нему и говорит неожиданно ровным строгим голосом: — Так, Шань. У нас есть проблема. И проблема большая. Ты — мой сын, лежишь тут, а должен был появиться дома ещё месяц назад. Как это вообще понимать? — она руками разводит, точно знает, что Шань ее видит, пальцем ему грозит. — Я не потерплю такого, ясно тебе? Ты должен передо мной объясниться. А чтобы это сделать — тебе нужно очнуться. И только попробуй… — она замирает на секунду, выдает задушенно, — только попробуй этого не сделать. Ты должен. Мамы ведь сильные. Особенно в детстве так кажется. Они ведь героини наши. Они всё-всё могут. У них силищи столько — ух! В них воли столько. Они могучие такие, они монстров подкроватных прогоняют по щелчку пальцев. Всего лишь пальцев, представляете? Они тьму распугивает своим светом теплым, нежным, родным. Они раны наши лечат перекисью, зелёнкой и поцелуями. Они рваные души наши лечат словами мудрыми и объятиями мягкими. Мамы всё могут. Они сильные ведь. И Фанг сильная. И когда сильные мамы ломаются — это всё. Это навсегда уже. Потому что подкроватные монстры уже не дрожат от одного её вида. Они вместе с ней воют. Даже они понимают: тут человек, живой ещё, умирает внутри. У Фанг её хрупкие плечи дрожат, руки дрожат, которыми она рот прикрывает. Она на солдата похожа, который с войны не вернулся. Она на солдата похожа, который на поле боя на мине подорвался. Когда победа была в кармане уже, когда клич боевой превратился в клич радости, когда его нога неаккуратно ступила мину. И всё. И взрыв. И месиво страшное. И туман вокруг розовый из пыли костей и крови, и земля, что под ногами им пропиталась, тоже в красный окрасилась. Тут мама сильная, мама упрямая, мама лучшая самая — ломается хрустко. Не хочет при сыне плакать, но слезы сами крупными каплями горячим по щекам скатываются. И Шань ломается вместе с ней. Призраки не плачут, но у Шаня отчего-то ком в глотке размером с Юпитер, у Шаня земля из-под ног, потому что он валится перед ней на колени. И хочется… Так хочется обратно в детство, чтобы к маме на руки, чтобы по голове погладила, чтобы сказала: успокойся, сынок, всё хорошо будет. Но уже не хорошо. Уже — ужасно просто. Потому что ей никто этого не скажет. Потому ей самой сейчас мама нужна. Она сама сейчас на маленькую девочку похожа. Ей самой сейчас нужно, чтобы её в плед укутали, всучили в руки чай горячий и сладкий, чтобы обняли её крепко и убедили: всё будет хорошо. Чтобы она сама в это поверила. Чтобы успокоилась, чтобы трясти её перестало. Но Шань ведь неправильный призрак. Она ведь не услышит его. И единственное, на что он сейчас способен — уложить свою голову ей на колени угловатые и глаза зажмурить. Представить, что это просто сон кошмарный, что скоро он проснётся и первое, что сделает — обнимет маму. Просто обнимет её крепко так, любовь всю свою вложит в эти объятия. Просто почувствует, что она всё такая же сильная и могучая. Что монстры от одного её вида дрожат. Но сон не кончается. Шань не просыпается. А мама всё ещё плачет. Всё ещё дрожит. Всё ещё хрустко ломается. И это самое страшное. Когда самый сильный человек из всех, кого ты знаешь, вот так ррраз — и ломается. И обрушивается плитами гранитными тебе на голову. И не пугает больше монстров. И не лечит больше раны твои, ведь ей о своих разломах подумать нужно. Ведь ей самой нужно выкарабкиваться. Ведь ей помощь тоже нужна — скорая. Жаль, скорой этой — хре́новой помощи для ран рваных душевных, — не существует. А давно бы пора. Давно пора такую придумать. Там аврал был бы полный. Там бы столько людей лечилось. Гораздо больше, чем в обычных больницах. Подорожник и пара пластырей на сердце никому ведь не помешают. Тем более маме. Тем более сейчас. И даже когда её разрывает на части изнутри — от неё теплом веет. Заботой веет. Домом от неё пахнет. А она всхлипывает тихо совсем, как будто Шаню мешать не хочет, рукой глаза утирает и снова себя по кусочкам собирает. Потому что сильная. Потому что мама. Потому что мамы при детях обычно не ломаются. Им по статусу не положено. И нет больше той маленькой страдающей девочки, когда Шань от её колен голову отнимает и смотрит на неё. Есть сильная-хрупкая женщина. Есть та, на кого Шань всегда снизу вверх смотреть будет, даже если он выше по росту. Есть та, ради которой ему бороться хочется. Она встаёт, сквозь него проходит и каменеет. Оборачивается, глазами часто моргает — понять не может что случилось. До Шаня тоже доходит медленно. Он ведь не чувствует ничерта, когда сквозь него проходят — ни холода, ни покалывания, вообще ничего. А мама, видимо, почувствовала. И смотрит на него. Прямо на него, который всё ещё на коленях сидит перед креслом. Она бормочет что-то тихо себе под нос, сердце на груди рукой слепо нашаривает. — Мама, ты меня видишь? Слышишь? — Шань с колен подрывается и около неё оказывается, близко совсем. Дышит так часто, что лёгкие за вдохами не поспевают — не справляются. Мама не слышит. Мама не видит. Мама чувствует, и Шань это точно знает. Он прикасается к её щеке мягко, точно боится её холодом могильным обдать. И тут же мрачнеет, потому что Фанг головой трясёт и отворачивается к кровати, где тело его лежит бездвижно. — Шань, мы постараемся, да? Вместе. — она за руку его берёт, сжимает ту крепко. — Ты меня научил бороться со всем миром. Так борись и сейчас с этим проклятым миром. Покажи ему, Шань, как всегда показывал. Вытяни этому ублюдку средний палец! Фанг в подтверждение своих слов и сама средние пальцы вытягивает, голову вздергивает, всё ещё шмыгая, и потолку их показывает. Такой Шань её не в первый раз видит. Он сквозь болезненные спазмы сердца, сквозь неправильные такие слезы хмыкает почти весело. Потому что Фанг всегда бунтарской ему казалась. Потому что когда решала свои проблемы — всегда средний палец кому-то там, наверху, показывала. И справлялась тоже всегда. И теперь он ради неё должен. Обязан сделать что-то. Что-то невероятное, судя по всему, чтобы встать рядом с ней и миру этому сраному доказать, что его не сломить. Фанг плечами передёргивает, сумочку на плече поправляет и напоследок, поцеловав его в щеку, уходит. У неё дела. У неё работа. У неё жизнь. И у Шаня тоже дела должны быть. Только он не знает куда идти и что делать, чтобы в тело обратно вернуться. Каких богов вспоминать, в какие храмы податься. К кому обратиться, кто услышать его готов и услышит. Шань тоже из палаты выходит, бредёт по больнице, заглядывая за двери в поисках таких же как он. Окликивает людей — ну, может услышат. А они дальше себе идут, даже не обернувшись. Суетятся, говорят о чём-то своём друг с другом. Шань останавливается, устало переносицу потирает, когда уже в холле оказывается. Тут людей ещё больше. Он девочку замечает. Маленькую, лет пяти. Ну крошка совсем: она на стуле одиноко сидит, которые тут для ожидающих расставлены рядами. Сидит и плачет. Шань оглядывается в поисках ее мамы. А той всё нет и нет. На неё внимания никто тоже не обращает: проходят безразлично мимо, к стойке регистрации несутся или убито уходят, переговорив с врачом, который с виноватым видом им вслед смотрит. В больницах так и бывает — никто кроме своих проблем и болезней ничего не замечает. А девочка уже навзрыд, потирает маленькими пухлыми ручками глаза, смахивает соломенную чёлку со лба быстро, всхлипывает. Шань не выдерживает, к ней подходит. И пусть она его не видит. Пусть не слышит. Он просто рядом с ней её маму подождёт. Она наверняка напугана местом этим огромным, в котором фенолом пахнет и чужой паникой. В котором людей очень много. В котором каждый день кто-то умирает. В котором маленьким девочкам не место. Он садится перед ней на корточки и не знает что сказать. Потому что с детьми общаться не умеет. Потому что странно это, когда неправильные призраки к девочкам подходят и успокаивать их начинают. Но он всё же решается: — Ну и чего ты плачешь, малявка? Девочка плакать резко перестает. Девочка руки опускает и поднимает на Шаня глаза огромные, испуганные почти. Глаза небесно-голубые. Хлопает ресницами светлыми, длинными в непонимании. Девочка спрашивает: — Ты меня видишь?