Comatose

Шань разглядывает трещины на голой, выкрашенной в бежевый стене, облокотившись о противоположную. Их не так уж много, но сосчитать, конечно, не выйдет. Да и не хочется как-то глупостями такими заниматься. А чем вообще занимаются призраки — он не в курсе. Неправильные вот сидят на полу, неподалеку от морга, в подвале. Ну потому что тихо тут и почти никого не бывает, кроме молчаливого патологоанатома — мужчины средних лет с уставшими глазами и наушниками в ушах. Ему тут общаться явно не с кем и поэтому он громкость на полную ставит, и иногда даже слышно какие песни у него играют. Дерьмовые, если честно, но Шаню выбирать не приходится. Шаню выбора и права голоса никто давать не собирался. Никто не спросил хочет ли он на тот свет. Так и отправили без предупреждения, и делай что хочешь. Хотя тем светом это вряд ли назовёшь. Это всё тот же, только тут и поговорить не с кем. Почти. — Триста пятьдесят одна. — девочка рядом с ним говорит отрешённо и взгляд задумчивый на Шаня переводит. Пять лет ей всего, а глаза говорят об обратном: не пять. Там на все сотню, а может и больше усталости. Там на вечность одну мудрости. Там на самом деле осознанности слишком много для ребенка пяти лет. Шаня этот взгляд пугает немного. Дети ведь так смотреть не должны. У детей во взгляде восторг искрящийся. У детей там интерес неподдельный, ведь ещё столько узнать предстоит. У детей непринужденность и радость. А она в мире уже разочаровалась как будто. Она словно уже много жизней прожила и все их помнит. И от всех них устала. — Что? — Шань чуть ошалело смаргивает, когда она голос подаёт. И голос вроде бы детский, звонкий такой. Но вот манера речи — отсраненностью пронизанная, неторопливая. Так люди разговаривают, которые знают много. Которые в своих словах уверены на тысячу из ста. И она уверена — кивает ему в подтверждение. — Триста пятьдесят одна трещина на стене. Ты ведь об этом думаешь? Она сказала, что её зовут Цао Чан. Она в одежде обычной: джинсы да кофта с рукавами в три четверти. На кофте её забавный котёнок вышит. Ей всего-то пять лет. А она знает, о чём Шань думает, и от этого холодок по спине. Шань с детьми дел не имел, но он уверен — не такими они должны быть. Вот и сидит рядом с ним, — с неправильным призраком, — неправильный взрослый ребенок. Ребенок, который навзрыд плакал, а как только Шань перед ней присел — успокоился. Ребенок, который о себе едва ли что помнит, но так много о мире знает. — Твоё тело тоже где-то здесь? — Шань капюшон толстовки черной поправляет и тут же эглет пальцами нашаривает на шнурке. Он не знает о чём с детьми говорить. Но раз он призрак неправильный, а Цао Чан неправильный ребенок, то и темы у них неправильные, страшные слишком. Необычные слишком. Слишком у пятилетней девчонки, которая задумчиво прядь волос коротких накручивает на палец, спрашивать, где её тело находится. Она только плечами подёргивает: — Я не помню где оно. Помню только как пришла сюда искать маму. А откуда пришла — тоже не знаю. Она слишком спокойной выглядит, когда об этом рассказывает. А от слов таких, вроде бы простых — мурашки колкие, кусачие по пояснице. От слов этих живот сводит неопределенным страхом: сколько тут таких, как они? Скитальцев в мире теней, в изнанке этой сраной, где никто из живых их не видит, не слышит? В изнанке, где их только почувствовать могут, а потом головой взмахнуть, чтобы убедить себя: причудилось. И остаётся только криком, что пустые стены в себя мертвенно впитывают: я тут! Увидь же меня, мать твою! Услышь хотя бы. Не причудилось тебе. — Долго ты её здесь искала? — Шань откидывает голову, лениво наблюдая за патологоанатомом. И уже хочет ноги с прохода убрать, как тот прямо на них наступает и дальше себе идёт. И не чувствует ничерта, потому что подпевает музыке своей отстойной. Бухтит себе под нос бессвязно и, откровенно говоря, фальшивит. У него на форменной синей одежде кровью залило живот не сильно. Так, брызнуло каплями. А ему всё равно, он этих капель не замечает. И Шаня, развалившегося на полу, не замечает. Пустой коридор ловит отклики его шагов, скрип подошвы резиновой по полу. И скрипы эти Шаню о баскетболе напоминают. Хреново быть призраком хотя бы потому, что не можешь даже поиграть. Не с кем. Пятилетние девчонки, которые Шаню по колено, не считаются. — Наверное. Время тут тянется долго. Я видела, как тебя сюда доставили. — Она на Шаня в упор смотрит, а взгляд её хитрющим делается, щурится чуть. — Видела парня, который за тебя переживал, врачам угрожал и даже потолку. — хмыкает со знанием дела и на потолок тычет пухлым пальчиком. — Вот глупый. Там — пусто. Я уже проверяла. Шань теряется поначалу, потому что мысли о Тяне греть начинают, точно в стылом сердце неожиданно огонь разожгли. А потом его как кипятком ошпаривает: тот его тоже не видит, не слышит. Тот по другую сторону, до него не докричаться. Шань тоже как Цао Чан проверял. Стоял над ним, спящим беспокойно, и орал во всю глотку. До того, что связки себе сорвал, а потом со злости, что не докричался — пнул. Оно как-то само получилось, рефлекторно, на чистых инстинктах и из чистой ехидности. А потом развернулся и ушёл. Провалился в свет белый, стоило ему только о больнице подумать. Маму у себя в палате увидел. И сразу злость схлынула, сразу печаль — грудную клетку схватывающая тисками — её место заняла. Оглушительная такая и резкая. Упрямая она, печаль эта. Она уходить никуда не собирается, лишь крепче ребра сжимает — сломает вот-вот. На куски его разорвёт. — Это на него похоже. — Шань голову опускает, улыбается тоскливо и пытается заглушить вой внутри. Так на него похоже — угрожать. Он ведь поначалу Шаню совсем не понравился. Был очередным понтовитым выскочкой. Звезда школы, хули. Мальчик с золотой ложкой в заднице, который Шаня одним своим присутствием и заинтересованым взглядом донимать начал. Шань вообще не терпит на себе чужие взгляды. А этот — больше всего раздражал. Раздражал настолько, что хотелось его паскудную ухмылку, с которой Тянь постоянно ходил, с идеальной рожи стереть. И украсить его парочкой гематом. Особенно после хватки жёсткой на челюсти нижней и поцелуя почти настоящего. Шань подумал тогда, что Тянь на солнцепёке перегрелся, раз с такими шутками к нему лезет. Тело всё в дрожь бросило и противно было до ужаса. Так, что внутренности в узлы тугие скручивало и проблеваться хотелось. Шань в общении особо не шарит, но искренне верил, что стоит на него зарычать, оскалиться, как отстанет. Как и все до него. Рычал, скалился и всё больше убеждался, что Тяню плевать откровенно на его заёбы. Тяню плевать, что его, — невъебенно популярного, — опрокидывает на лопатки Рыжий, которого вся школа стороной обходила. Тянь улыбался искренне зачем-то, валяясь на земле с одышкой, потому что борьба все силы отнимала. Рыжий лежал рядом, на раскаленном солнцем асфальте, тоже дышал часто и сбито, обзывая его: придурок. И не слышал в ответ ничерта кроме смеха, от которого и у самого улыбка еле заметная губы трогала. С людьми иногда, как и с рефлексами, получается быстро, непонятно, когда тело двигается само по себе. Вот и с Тянем началось быстро, непонятно и как-то само по себе. Началось с руки на плече. С дружеского жеста, которые Шань терпеть не может. Началось с того, что Тянь, казалось, оставаясь с Рыжим наедине, избавлялся от масок добровольно. Себя настоящего ему показывая добровольно. И приходя в школу, Шань знал: сейчас опять Тянь его выловит и на курилку с собой потащит, закинув руку на плечо. И вывернуться не даст. Сильный он. И со временем выворачиваться уже не хотелось. Ну потому что теплый и всегда пахнет дурманящим парфюмом. Потому что на защиту школьного хулигана встал. Потому что Шаня вынуждал потихоньку ему открываться. А потом оно как-то само собой случилось. Его губы мягкими оказались, а язык — мятный осадок на собственном оставлял. И это уже была не шутка, не солнцепёк. Это по-настоящему было, урывисто и до полной отключки сознания. До полной отключки от мира, с которым Шань бороться привык. И дрожь по телу уже другая совсем была. И отвращения не было. Было лишь желание поцелуй кусачим сделать, чтобы Тянь не забывал с кем он. Были лишь бессонные ночи, в попытках понять какого вообще хрена это было. И Шань пришел к выводу, что это было до одури хорошо. И всё уже, поздняк метаться, потому что поцелуи всё чаще случаться стали. А Тянь всё настойчивее. — Ты же любишь его? — Цао Чан поджимает губы и смотрит на него всё с той же хитрой, но понимающей улыбкой. А у Шаня сердце призрачное, — бьющееся где-то на четыре этажа выше, — в пятки ухает. Лицо печь начинает как тогда, когда они с Тянем под солнцем палящим валялись на теплом асфальте. Где тень от деревьев с раскидистыми листьями на площадку баскетбольную падала. Где ветер, горячий почти, волосы вымокшие трепал. Где жарко было до испарины над верхней губой. И сейчас тоже непреодолимой жарко становится. Сейчас с себя толстовку стащить хочется, да только под ней нет одежды другой. Сейчас на него пытливо Цао Чан смотрит глазами своими по-детски огромными, по-взрослому мудрыми. Сейчас ему провалиться сквозь землю хочется от вопросов её врасплох застающих, на которые Шань ответа не знает. — Что за глупости! — возмущённо говорит. Говорит громче, чем следовало. Говорит голосом чуть севшим и огрубевшим. Говорит и горло прочищает, хмурится стене, отводя взгляд от Цао Чан. А та хмыкает в ответ: — У тебя покраснели уши. Шань губы поджимает — знает, что уши покраснели. И щеки, между прочим, тоже. Их печёт страшно. Шань потирает их с раздражением ладонями прохладными, потому что — предатели. Всегда так не вовремя краской заливаются и выдают его с потрохами. Смущение его выдают. И перед кем. Перед девчонкой пятилетней. Шань сам себя выругивает: до чего докатился, а. — А ты ещё малявка, чтобы о таких вещах спрашивать. — почти зло получается. Шань тут же себя останавливает: «Ей ведь пять всего», и продолжает уже мягче: — Лучше скажи где твой дом. Потому что дом — это важно очень. Дома её, наверное, мама ждёт, как и его. И тоже ночами в подушку плачет навзрыд. И тоже к её телу, которое наверняка в отключке, в коме, подходит, держась из последних сил, чтобы сильной показаться. Чтобы монстров из-под её кровати по привычке припугнуть и в лоб дочку поцеловать со словами: возвращайся скорее. А она почему-то в больнице. Почему-то с Шанем сидит неподалеку от морга. Он за дверью тяжёлой и широкой. Туда как раз возвращается патологоанатом, который выходит из лифта огромного, грузового, держа в руке сэндвич. Шань с интересом его разглядывает. Тот жуёт себе неторопливо, приваливаясь к стене почти напротив них, телефон достаёт, и на лице его тут же улыбка появляется. Тёплая, радостная. Такие улыбки люди экранам телефонов не просто так дарят. Такие улыбки тем, кто написал что-то приятное и наверняка нежное посвящают. Он печатает что-то быстро в ответ и от сэндвича кусок целый откусывает, который еле как во рту помещается. У него губы тонкие майонезом перемазаны и мечтательный взгляд куда-то под потолок. У него тоже есть кто-то, о ком сердце в пятки ухает. — Я не помню. У призраков, представляешь? — Цао Чан на шепот доверительный переходит, заставляя Шаня к ней чуть склониться, точно она секрет тему поведать хочет. — Тоже амнезия бывает. Я помню только как меня зовут. Об амнезии, а тем более у призраков, Шань не слышал. Да и вообще в призраков не верил. Ладно, верил, после фильма страшного — очень даже верил. Особенно ночью. Особенно в тех, которые с лицами белыми, с глазами, кровью налитыми, с кожей почти освежёванной. А теперь вот сам как в фильме ужасов. Только выглядит он так же, как до аварии — ни крови, ни раны на башке. Фильмы врут. Приукрашивают. Нелепицу показывают. В мире теней всё не так ужасно. В мире теней есть Шань, у которого волосы на затылке дыбом встают, когда Цао Чан произносит всё так же шепотом: — Я знаю, как ты можешь связаться с ним. Но это опасно.