Comatose

Тянь проверяет запасы алкоголя, которым закупился. Сказать, что много — ничего не сказать. Безумно много. Не для него одного. Тянь не любит напиваться в одиночестве. Ну просто потому что это дурацкая идея. Пьяные люди непредсказуемыми становятся: башка отключается напрочь, рефлексы сбиваются, а инстинкт самосохранения нашёптывает, что ты самый сильный в этом мире и можешь буквально всё. И ты можешь всё, да. В своих лютых хмельных фантазиях, а на деле можешь разве что вырубиться в ванной, так и не добравшись до туалета — как минимум. И помереть от буквально чего угодно, к примеру, захлебнувшись рвотой — как максимум. Тяню эти проблемы ни к чему. Ему всёго-то требуется надраться до беспамятства в шумной компании. Отключиться желательно не в туалете и не убить себя раньше времени. Ведь когда Шань очнётся — ему по морде бить некого будет. Ведь когда Шань очнётся — ему рядом Тянь будет очень нужен. И когда Шань очнётся — Тянь точно не хочет, чтобы он попадал в тот ёбаный ад, в котором сейчас существует он сам. А он вязкий такой, топкий, с каждым днём всё хуже. С каждым днём удавку на шее затягивает садистски медленно, что и самому хочется попросить: давай уже закончим это. Давай быстрее только, а? Сил нет терпеть. В студии уже шумно, в студии народа собралось много. Студия столько людей ещё в себя не вмещала. Вот она, вся прелесть популярности и жизни в одиночестве. Когда приходит каждый, кому Тянь небрежно кинул: сегодня у меня в девять вечера. Адреса он не уточнял — все и так знают. Все разбрелись, восторженно рассматривая город, который с высоты двадцати девяти этажей как на ладони. Он ведь красив, особенно в тёмное время. Тянь за ним долго в одиночестве наблюдал. До тех пор, пока Шань однажды не остался на ночь. До тех пор, пока Шань не остался в Тяне — однажды и навсегда уже. Тянь щёлкает пультом, врубая на плазме музыку. И, судя по охам из толпы, явно не ту, что все ожидали. Тянь ведь потяжелее любит: никакой страдальческой попсы, никакой лирики — одни лишь крики, которые заглушают внутренний вой. Его остаётся окончательно заткнуть только алкоголем, проспиртоваться как следует и, если повезёт — выспаться. Мимо важно проходит Цзянь, который уже стаканчик красный пластиковый в руке держит и проводит экскурсию по дому местной знаменитости, как он сам выразился. Тянь его за шею перехватывает мягко, к себе разворачивает, уводя Цзяня от толпы, вынуждая рядом с собой встать прямо напротив окна во всю стену. Внизу вены дорог красным и жёлтым расчерчены. Внизу огней сигнальных море, которые в мягком свете фонарей утопают. Тянь руку на плечо Цзяня закидывает, а потом произносит громче, чем обычно, чтобы тот расслышал: — Вы с Чжэнси сегодня остаётесь у меня. Цзянь задумчиво щеку закусывает, хмурится слегка. А позади кто-то уже принялся напитки разливать — первые уходят девчонкам. Тянь туда даже не смотрит. Ему только бы шума побольше, голосов и заливистого смеха. Ему бы только не в тишине и не в одиночестве. Не в пустых стенах, не на пустой кровати. Ему бы только ещё продержаться хоть немного и угольные синяки под глазами стереть. Ему бы только упиться до потери памяти и хоть минуту не жрать себя мыслями о том, что Шань может и не выйти из комы: семьдесят на тридцать — неплохая статистика. Только вот статистика не всегда верна. Только вот медицина иногда бессильна. Только вот к Шаню хочется постоянно. К живому. К тёплому. К скалящемуся на любую фразу. К родному. — Странное предложение. Оспаривать его я, конечно, не буду. — Цзянь произносит отрешённо слегка, отпивая из стакана, и морозит ледяным взглядом их прозрачное отражение в стекле. — Я останусь, а на счёт Сиси не знаю. Цзянь от чего-то снова тем незнакомцем становится, который не терпит улыбок до ушей и неконтролируемой пиздливости. Буравит острым взглядом небо, отвлекаясь от отражения, точно примеряет что-то в своей светлой голове, потому хмурится ещё сильнее начинает. На Цзяня иногда такое накатывает. Когда темы слишком тяжёлые поднимают. Когда думает он о чём-то исключительно серьёзном. Всё изящество тонкого и звонкого мальчишки выветривается моментально и остаётся лишь сталь в голосе да лёд в глазах. Для Тяня таким его видеть до сих пор непривычно. До сих пор от такого притихшего и серьёзного дочерта Цзяня — мороз по коже. У него пряди светлые из небрежного пучка на голове выбились, спадая на лицо. Он понимающе, даже не глядя, Тяню свой стакан передаёт, когда тот оглядывается через плечо, на стол с напитками. И оглянулся ведь всего на секунду. Тяня до сих пор удивляет эта его способность понимать без слов. Без просьб. Распознавать тишину и её оттенки многоликие. Но парень ведь не так прост. Парень даже без масок и напускного вездесущего веселья волшебным кажется. И если весёлый Цзянь, которого невозможно остановить от бездумных поступков, похож на эльфа лесного, нежного, неосторожного и хрупкого. То тот, кто сейчас под рукой Тяня оказался, похож на опасную гидру, к которой лучше по доброй воле не соваться: не то что руку откусит, а без головы оставит. А гидры с ангельской внешностью, между прочим, существа с особыми привязанностями, и Тяню повезло в небольшой этот список войти. Как и Чжэнси, который на диване сидит и объясняет что-то завороженной Сяо Хой. Он разговором увлечён — жестикулирует активно, развернувшись к ней всем корпусом. Сяо Хой от этого в настоящем восторге, смотрит на него с придыханием, замечать вокруг что-то вообще перестаёт. Не замечает сурового взгляда Цзяня, который поворачивается следом за Тянем, выныривая из-под его руки. Цзянь голову на бок склоняет — выглядит это ещё более опасно, потому что злости нет в его песочных глазах. Он с интересом наблюдает — читает Сяо Хой как открытую книгу, записывает все её эмоции, которые через край уже себе на подкорку зачем-то. — Проследи, чтобы я дел не натворил. — Тянь его локтем в бок пихает, отчего Цзянь еле заметно вздрагивает, становясь снова хрупким эльфом, которого видеть гораздо привычнее. Улыбается по привычке широко и открыто, а взгляд всё такой же холодный и колкий. Цзянь с Сяо Хой на Тяня его переводит, смаргивает и спрашивает немного потерянно: — Ты решил сделать что? Смаргивает не потому что не расслышал, а потому что оценивает все вероятности сразу. Спрашивает, чтобы ко всему готовым быть. Он ведь только по этому принципу и живёт: готовый к любому дерьму. И дерьмо в его жизни довольно часто случается, взять хотя бы Чжэнси, который умудряется его чувства ослепительно-светлые игнорировать как последний идиот. И как его ещё не сносит этой безграничной привязанностью, которую Цзянь волнами на него обрушивает. Ведь даже если под бриз его эмоций попасть — мало не покажется. И Тянь попадает под него прямо сейчас, когда Цзянь фыркает на то, что Сяо Хой дотрагивается до руки продолжающего говорить Чжаня, да так свою ладонь на его и оставляет. Тяня сносит возмущением, которым Цзянь сейчас захлебнётся. Сносит прямиком к кухне, из которой за всеми наблюдать ещё удобнее. Вместе с Цзянем сносит, потому что Тянь его утягивает за собой. Цзянь следом за ним усаживается прямо на кухонную тумбу с гладкой прохладной столешницей, пока Тянь руку к вытяжке протягивает и врубает её на полную мощность. Ногами болтает вперёд-назад и ждёт ответа от Тяня. — Нажраться, Цзянь. — говорит Тянь, встряхивая пачку сигарет, которую из кармана достал, выуживает одну, продувает фильтр, чтобы от отшмётков табака в нем избавиться, и меж зубов её зажимает. — В слюни. Стоять на ногах не буду. Тело прошу передать кровати, а лучше дивану. Тяню даже зажигалку искать не приходится — Шоушан уже огонь ему протягивает, который затухает с первой глубокой затяжкой, царапнувшей лёгкие. Тянь кивает ему в благодарность и прикрикивает на беснующихся девчонок, которые на кровать забрались, устраивая импровизированное побоище подушками. С год назад Тянь бы к ним присоединился, попутно прикидывая какую из троих в постель первой затащит. Сейчас, пока он ещё не пьян, это раздражает сильнее обычного. А девчонки уже видно не трезвые. С обиженным видом сползают с кровати одна за одной, но беситься не перестают. Тянь только глаза раздражённо прикрывает и слышит возню слева, где Цзянь со столешницы спрыгивает на пол. — Я прослежу за всем. — он руки Тяня касается мимолётно и исчезает за плотной пеленой музыки, девичьих задорных вскриков и смеха парней. Тяню глаза открывать совсем не хочется. Тяню уже шум надоел, но он упорно продолжает затягиваться, медленно и лениво приподнимает веки. Стаканчик, который он у Цзяня перехватил всё ещё полон. Тянь принюхивается к содержимому. Виски с колой. Ухмыляется: у мальчишки есть вкус. Сгребает со столешницы, что рядом, ополовиненную бутылку с виски, откупоривает её и плещет в стакан ещё. Чтобы больше виски — меньше колы. Чтобы в голову сразу дало. Делает первый осторожный глоток, проверяя на вкус и кивает утвердительно сам себе: в самый раз. Второй глоток уже уверенный, за ним следом третий, четвертый, шестой, до того момента, пока Тянь не отрывается от стакана и, морщась, затягивается снова. Виски жидким огнём лижет глотку, отдаваясь простреливающим жаром в грудине. На языке древесная пряность, а в голове сразу одна мысль: блядь. Потому что к нему чуть шатко подбирается Джу Аи. Он усмехается мысли промелькнувшей: так вот почему остальные не подходят. В школе ведь слух новый — у Тяня новая подружка. На ней шорты короткие совсем, открывающие длинные ровные ноги. На ней майка в обтяжку. На ней лифчика нет, потому что сквозь тонкую ткань видны соски. С такой не посоревнуешься. Поэтому другие девчонки сейчас жадно на Тяня издали посматривают, а на его «подружку» с завистью. — Угостишь сигаретой? — Джу Аи кокетливо заправляет распущенные волосы за ухо, подходя к нему близко, почти между ног устраиваясь. От неё теми же духами пахнет и клубничным блеском для губ. А ещё ликёром убийственно сладким. Тянь всё это перебивает, пригубляя виски, смакуя его. Чтобы только сладость, которая паскудной щекоткой в носу оседает, затопить. Выгнать её из себя. — Научилась курить? — он голову на бок склоняет, чуть хмурясь от дыма, попавшего в глаза. Указывает ей на пачку, которая рядом валяется, а сам переводит скучающий взгляд на Цзяня, который действительно за всеми украдкой наблюдает, от Чжэнси не отлипая. Сяо Хой рядом не видно. Тянь усмехается, пытаясь её отыскать. Усмехается ещё раз, когда не находит. — Не то чтобы… Хочется. Когда выпью — очень хочется. А тебе? И Тянь знает, что она не о сигаретах говорит. Потому что, когда об обычных сигаретах говорят — не смотрят в глаза соблазнительно, томно. Когда об обычных сигаретах говорят, не облокачиваются о столешницу предплечьями, прогибаясь в спине. Джу Аи идеальную позу выбрала для того, чтобы Тянь ее фигуру оценил. Задница что надо — Тянь признает. Грудь, изгибы талии — всё в ней идеальное. Всё в ней не то. Всё в ней раздражением натянутым внутри отдаётся. Потому что Тянь помешан на рыжине, на веснушках, которых в их последнюю с Шанем встречу на левой щеке было пятнадцать, а на правой одиннадцать. Признаться уже не стыдно — он считал каждую, пока Шань спал, пока не скалился и не хмурился привычно. Тянь спокойствие в его молчаливой ярости нашёл, когда Шань в очередной раз опрокидывал его на лопатки. Тянь в нем растворился, когда бесконтрольно поцеловал его, а Шань неожиданно ответил не кулаком в солнечное сплетение, а кусачим и совершенно бесподобным поцелуем. От него въебало хлеще, чем сейчас от виски. А все эти намеки от Джу Аи — уже даже не двусмысленные — не интересны ему совсем. И взгляд её соблазнительный, вся красота её смазываются в расфокусированном мире, границы которого оплывают отчаянно. Потому что Тянь на голодный желудок прикончил уже весь стакан и теперь присваивает себе бутылку — чего с этими стаканами мелочиться. Отпивает из горла горечь, которую онемевший язык почти не чувствует, и наконец расслабляется. — Я курю их каждый день. — он утирает рот тыльной стороной ладони, облокачиваясь спиной о стену. И с удовольствием ловит одну из любимых песен Шаня, прикусывая губу, чтобы печальная, сломанная улыбка не раскрошила его окончательно. В груди вибрацией отдаётся собственный голос, когда Тянь подпевать начинает. Так ведь бывает, когда песня обычная и слышал ты её тысячу раз. Но когда она становится любимой для особенного человека — звучит мелодия тут же по-другому. И смысл в каждом слове отыскивается свой, особенный. Так ведь бывает, когда особенный человек исчезает внезапно: песня жгутами нутро скручивает и каждым аккордом вспарывает вены изнутри. Так ведь бывает, когда особенный человек не рядом — далеко, очень, блядь, далеко — песня наизнанку душу выворачивает. Бывает ведь так. — А тебе чего хочется, когда ты выпьешь? — Джу Аи пытливо ответа ждёт. Тянь отвечать не спешит, салютует ей бутылкой только и опрокидывает её, жадно глотая виски. Потому что растворяется в песне, которую Шань так любит. Потому что всё, что с Шанем связанно — важнее пустых разговоров, от которых только голова разболится прострелами в висках. Потому что взгляд Тяня уже замылен алкоголем. Потому что ещё немного — и наконец он словит забвение в чистом, неразбавленном. — Прочистить желудок и спать. — выдыхает Тянь, скатываясь со столешницы грациозно, и под непонимаюший взгляд Джу Аи уходит в темноту студии, где толпа веселится. Уходит в темноту забвения долгожданного. Уходит, так и не расслышав её последнюю фразу, лишь кивает ей в ответ неопределенно. Потому что сознание уже отключается напрочь, рефлексы сбиваются, а инстинкт самосохранения нашёптывает, что Тянь самый сильный в этом мире и может буквально всё.