Comatose

Рисковать всегда страшно. А Шань что к страху, что к риску привык уже. Страхи он в себе душит, давит, подавляет — их вон, уже целое кладбище за ребрами. С риском дело другое. Просто жизнь порой так устроена, что бездействие это и есть риск. Что топтаться на месте, терзая себя мутными сомнениями — это худший расклад. Как в мире теней с рисками — Шань ещё понять не успел. Тут тихо слишком. Тут ни с кем бороться не приходится и даже хмуриться, да средний палец тут показывать некому. Не пятилетней же девочке, в самом деле. А пятилетняя девочка оказалась умнее его. Оказалось, она знает о мире теней больше. Оказалось, можно с живыми на связь выйти. Но опасно это, потому что в мире теней всё скрыто от живых не зря. Мир теней вообще себя в мире живых проявлять не должен. И стражи тут есть, которые вмешательства мертвого в живое не терпят. И стоит оступиться, повлиять на мир живых неосмотрительно — за тобой, за тенью — придут. А куда стражи души уводят — никто не знает. Так Цао Чан сказала. Однажды она видела, как стражи за кем-то из теней пришли. А тень не вернулась больше. Она когда это тихим голосом рассказывала — холодом тело сковывало, потому у Цао Чан голос испуганным сразу сделался. Даже она этих стражей боится. И сидит в больнице тихо, как мышка, чтобы с собой не увели. Они ведь с Шанем, оказывается, тенями считаются. Пока ещё не в загробном мире, но уже не в мире людей. А тени на то и тени, что живые их не замечают. Тени только в ночи появляться могут, только во снах. И то — осторожно. Чтобы стражи не заметили. Чтобы не пришли и не забрали уже навсегда, уводя неизвестно куда. Неизвестности Шань не боится. Он боится не очнуться. А ведь шанс ещё есть, не всё ещё потерянно — там ведь тело его, которое душу под трубками и бинтами дожидается. А Тянь в мире живых его ждёт. И ему бы только знак подать, чтобы дождался. Чтобы себя изнутри не жрал мыслями разрушительными. Ведь зная Тяня — жрёт, ещё как. Шань выдыхает шумно, концентрируясь мыслями на своём единственном ориентире. На том, к кому и так тащит постоянно. На том, к кому даже прикоснуться не может. На том, кто сейчас спать должен, ведь пять утра, суббота. Выходной. Глаза прикрывает, ощущая, как проваливается в теплую темноту, что тело окутала. Как его уносит куда-то рывком. Как иглами пронзает каждую клеточку тела урывисто и тут же отпускает. А когда открывает глаза — вокруг темнота, которую луна полная режет. Вокруг пляж бесконечный и шум волн, тихо лижущих берег. Вокруг лунный свет серебрит песок мелкий. И ни души на этом пляже. Даже чаек нет. Зато звёзды на небе пронзительно-голубые. И Тянь в отдалении, который уплывает в даль. Который Шаня пока не замечает. Который и сейчас наверняка спит. Шань сглатывает слюну вязкую: так вот каково это — в чужие сны попадать. Он и на пляже-то никогда не был. Ни времени не было, ни возможности. Да и сейчас всё рассмотреть тут возможности нет. Потому внимание всё на себя Тянь стягивает. К нему хочется. Туда, в воду. И плевать, что пловец из Шаня откровенно хреновый. Во снах ведь всё можно. Вот, к примеру, раздеться быстро можно, психованно от вещей избавляясь, скидывая их на песок неаккуратным ворохом. Полностью раздеться. Потому что под луной на пустынных пляжах принято обнаженным плавать. Потому что Шань знает: никого кроме них двоих тут не появится уж точно. А если и появится, то послать этого кого-то можно будет далеко и надолго, с четким указанием пункта назначения. Ступни утопают в мягком песке, всё ещё тёплом. Он приятно проминается под ногами, когда Шань вперёд идёт. Когда заходит в воду чуть прохладную, где волны мягко тело обволакивают пеной. Где луна рябью серебряной отражается. Где Тянь почему-то на месте завис, вдаль вглядываясь. В бесконечное море, которое на мили вперёд растянулось бескрайней мрачной пучиной. Шань рукой по воде проводит, когда та ему уже до середины торса достаёт. Смотрит на Тяня, который всё ещё не замечает его. — Тянь! — зовёт, не выдерживает, терпеть сил больше нет. Слишком долго порознь были. Слишком долго друг к другу не прикасались. Слишком долго не говорили. Слишком. Всё это — слишком, потому что Тянь резко разворачивается, щурится, выдыхает шумно, точно ему под дых дали, и плывёт к Шаню на встречу. Быстро плывёт, как будто его подгоняют. Потому что он тоже, как и Шань, наверняка боится, что слишком быстро этот сон закончиться может. Ведь пять утра. Суббота. Ведь над головой звёзды и луна огромная. Пляж ведь. И они тут только вдвоём. Шань тоже к нему идёт медленно, потому что вода для бега не приспособлена. Потому что время точно останавливается, когда Тянь напротив Шаня оказывается с волосами мокрыми, с телом, господи, идеальным просто. Капли с кожи его пергаментной скатываются вниз, расчерчивая её серебряным. Шань следит за ними, зависая взглядом на губах бесконтрольно. Тянь неверяще на него смотрит, образ его в себя впитывает, вбивает на подкорку, запоминает деталь каждую и шепчет тихо совсем: — Ты тут. Он руку аккуратно протягивает, точно боится дотронуться. Точно боится развеять иллюзию. Точно одно лишь неловкое движение, как Шань снова недосягаемым станет. Шань его понимает. Шань тоже напуган. Ему не хочется, чтобы всё заканчивалось. Ему на пляже этом остаться на вечность хочется. И пусть вечная ночь. Пусть вечные звёзды. Пусть вечный пляж. Пусть вечные они. Пальцы Тяня холодные не то от прохлады воды, не то от нервов, мажут по щеке мягко, еле касаясь. Под них подставиться хочется отчаянно. Под ними только таять, захлебываясь воздухом, пропахшим морской солёной пеной. Тянь хмурится сосредоточенно, заключая лицо Шаня в ладонях, словно насмотреться на него не может. И как тут насмотреться, ну вот как? Когда у Тяня волосы назад зачёсаны, когда он дышит шумно, когда напряжённо губу прикусывает и неверяще головой отрицательно качает, а уголки губ его улыбка лёгкая трогает. Когда глаза его горят опьяняющим аквамарином вперемешку со сталью жидкой. Когда Тянь по его губам большим пальцем мажет. Когда тянется, оставляя на них вкус соли, которую Шань с его губ тут же жадно слизывает, проникает языком в рот. Хмурится, когда ощущает вяжущую пряность древесную на языке, но тут же себя отпускает. Отпускает, потому что его захлёстывает забытым упрямым возбуждением. От одного лишь поцелуя, потому что Тянь целуется нереально просто. Потому что губы у него холодные, а язык обжигающе горячий. Потому что руки его по спине голой проходятся, проминая мышцы. К себе притягивают, не оставляя ни одного дюйма между телами. А на загривке волосы дыбом встают — Тянь мокрый ведь. В морской соли. Тянь голый ведь. И тело его горячее слишком. И воздуха не хватает, разряженный он. — Как же я, блядь, скучал. — Тянь в губы выдыхает. Голос его изломанный, хриплый, отчаянием пропитанный. Тянь от губ отрывается и лбом ко лбу прижимается. Дышит напряжённо. Дышит Шанем, не замечая ни воздуха разряженного, ни соли морской. — Я тоже. — Шань усмехается, боднув его слегка. У Шаня внутри неясную тревогу разбавляет пронзительное счастье. У Шаня внутри бардак настоящий. У Шаня ориентиры на Тяне все сбиты. И непривычно так, господи, ощущать Тяня снова в своих руках. Непривычно, что его живой видит. Непривычно, что разговаривает. Зато привычно, что возбудился он так быстро от одного лишь поцелуя. Привычно, что стояк Тяня чувствует, который в косую мышцу живота упирается. Привычно так и правильно. Морская вода омывает член, на котором смазка с нею смешивается, обласкивает течением мягким кожу нежную. Выбивает вдох сиплый, когда Тянь на него руку укладывает, кружит пальцами по головке. Тягуче-приятные волны прошибают изнутри, отзываясь дрожью мелкой по всему телу. И думать о чем-то другом невозможно совершенно. Думать вообще не получается. Получается на инстинктах чистых, неразбавленных за Тянем повторить, обхватывая его член рукой. Получается дышать рвано, ловя его дыхание губами. Потому что ближе хочется. Всего его хочется. Давно хотелось. Вот так хотелось — когда Тянь кулаком водит горячим вниз-вверх, а кожу тут же остужает прохладой воды. И снова рука горячая. Это диссонанс вызывает. Это убийственно приятно. Это стонами грудными вырывается в губы родные, которые Шань вылизывает. С которых ответные стоны ловит. А их шумом волн скрадывает, они слух ласкают, их слушать вечно хочется. В них раствориться полностью получается. И ни моря уже не видно, ни пляжа, потому что Тянь его в поцелуй долгий, развязный, грубый утягивает, усиливая хватку на члене. Продавливая вены на стволе. Сжимая крепче у головки. Шаню только и остаётся, что в ответ так же делать. Губы кусать, хмурясь. Язык — своим языком ловить. И чувствовать-чувствовать-чувствовать. Чувстовать, как рука левая вжимается пальцами до больного стона в ягодицы. Остаётся только Тяня за волосы схватить, оттянуть их, чтобы он голову запрокинул, и шею его жадно вылизывать, где ярёмная под языком бешенно ритм сердца отсчитывает. Где ударов на двоих хватит. Где кожа нежная совсем, где следов своих оставить хочется много. И он оставляет, ведь раньше не позволял. На шее — не позволял. Сейчас можно укусить, кожу светлую, вкусную — в себя втянуть. Выбить воздух из лёгких Тяня, что сиплым выдохом вырывается. Сейчас можно темп увеличить, рвано по члену кулаком водя. Сейчас, кажется, Шань вырубится от избытка ощущений: холодное, горячее, тягуче-приятное, убийственное, упрямое, яростное. И сдерживаться совсем сил нет. Потому что Тянь дрочит отлично. Потому что Шань от шеи отрывается, ведёт носом по виску, вбивая в себя запах Тяня. Вколачивая его в себя под завязку. Сжимает влажные волосы в руке, когда выстанывает его имя хрипло прямо на ухо, тихо совсем, прикусывая мочку. Но Тянь слышит. Тяня это заводит нереально, ведь вены под ладонью на члене пульсируют. Ведь он кончит вот-вот. И хочется вместе. Хочется с ним. Внизу всё стягивает спазмами крышесносными, сладкими до искр из глаз, которые Шань зажмуривает. Внизу огнём горит. Внизу от головки до кончиков пальцев прошивает разрядами электрическими, быстрыми и резкими. Такими, от которых Шань вдохом захлебывается. Такими, от которых бесконтрольно уже совершенно шепчет что-то Тяню на ухо низким голосом. Сам не осознает что конкретно. Потому что оргазмом накрывает — пронзает тело удовольствием, на бесконечность помноженным. Вышибает из реальности к чёртовой матери на несколько долгих секунд. И возвращает, когда Тянь вслед за ним кончает ярко. Вода с руки сперму тут же уносит. Вода тела, жаром полыхающие, прохладой обдаёт приятно. — Шань, не уходи больше, прошу. Я без тебя так долго… — Тянь в глаза ему смотрит с ёбаным отчаянием. — Это больно так, Шань. И боль его видна. В нём всё болит. В нём надрывается воплем немым. В нём боли столько, что она отрезвляет — Тянь не понимает. Не понимает, что это сон. Не понимает — Шаня в реальности рядом с собой он не найдёт, не увидит, не услышит. Не понимает, что вернулся Шань только на момент короткий. От этого удавкой глотку схватывает. От этого вся магия пропадает. Рушится момент концентрированного счастья, пеплом опадая. Нет его больше. Есть разруха только. Есть Тянь в мире живых. Есть Шань в мире теней. Есть связь, которая даже в разных мирах не пропадает. Есть то, что их двоих пока ещё на плаву удерживает. Есть нити невидимые, которыми сердца соединены. Есть несправедливость вселенская, которая их так жестоко разделила. А магии — её больше нет. — Я знаю, знаю. — Шань проводит мокрой рукой по волосам своим. Не знает, как ему сказать, что он тут совсем ненадолго. Что когда Тянь проснется — ему ещё хуже станет. Он давиться отчаянием будет. Он травиться никотином будет, вспоминая сон. И Шань не знает, что хуже: если Тянь его запомнит или если забудет напрочь. Потому что хочется, — до боли, пронизывающей сердце, хочется, — чтобы запомнил. Навсегда. Чтобы и луну эту, и звёзды, и шум прибоя, и голос Шаня — в себе навсегда оставил. Сохранил. Законсервировал в себе. Он Тяня утягивает в сторону берега, а тот не сопротивляется даже. Идёт за ним с улыбкой на лице, такой искренней и широкой. С такой солнечной, что спазмами грудину стягивает страшными, болью скручивает, каждую кость выламыает издевательски-медленно. Потому что такие улыбки счастливые у Тяня в реальности быть должны, а не только во снах волшебных. Потому что не должно оно так быть, когда они по разные стороны. Когда один живёт, а другой умирает. Песок под ногами теплом согревает. И он реальным таким кажется, что Шань расслабленно на него опускается, садится, тащит Тяня к себе. На себя. Чтобы глаза в глаза. Чтобы ближе. Чтобы теплом к теплу. Чтобы с ним вот так ещё побыть. Чтобы запомнить на его лице это счастье концентрированное. Чтобы запечатлеть в себе все его оттенки. Тянь внимательно на Шаня осмотрит, оглядывает его, головы касается как раз в том месте, где болит постоянно. Где швы черепа расходятся паскудно. — Крови так много было, и ты бледный совсем. — Тянь моргает часто, стараясь не скатиться в воспоминания. — Я никогда в жизни так не боялся, Шань. Я боюсь тебя ещё раз потерять. В глазах его надежды столько. В глазах его пламенем загорается беспокойство острое. Там страха много мрачного, поглощающего всё живое. Там боли, на целые цивилизации все существовавшие, хватит с лихвой. Там сейчас спокойствием отзывается беспричинным сталь, которой радужка охвачена. Там возрождение полным ходом. А тут Шань, который о реальности теперь больше знает. Знает, что она способна в одночасье Тяня хрупкого сломать, раскрошить, утопить в новом приступе отчаянного воя внутреннего. Который притих сейчас. Который возобновится, как только он проснётся. Реальность под дых даст так, что Тянь отойти от этого не сможет совсем. Что задохнётся он. — Я найду способ вернуться к тебе. — Шань лбом своим в его упирается, притягивая Тяня за шею, шепчет едва слышно. И Тянь резко вырывается, смотрит на него непонимающе. Страхом топит его. Уже топит. Уже не щадит. Уже выламывает его. Уже накрывает основательно. Потому что Тянь воздух яростно носом тянет, хмурится. Потому что пожарище в глазах, которые мгновение назад так счастливы были, тухнет. А на месте его теперь пепелище. Теперь мертвенно тихо там. Теперь счастья не видно. Ничерта кроме черноты не видно. Ничерта кроме тоски горькой. Кажется, даже над головой сейчас все звёзды затухают одна за одной, точно скачок электрический скрадывает их с неба. Тянь напрягается всем телом, которое дрожью пробивает. Которое мгновенно холодеет. Которое Шань согреть руками пытается. — Так это… — Тянь неверяще головой качает. Тянь верить не хочет. Не может. Потому что он на Шане сидит сейчас. Потому что ему этот мирок в собственной голове — реальным кажется. Потому что песок теплый, а ветер кожу всё ещё мокрую холодит. Потому что ощущения его реальными были. Он врезается ногтями в плечи Шаня неконтролируемо. Сглатывает шумно, а взгляд его потерянным совсем становится. Совсем непонимающим. — Сон, Тянь. Это сон. — Шань произносить этого не хотел. Не хотел доламывать Тяня окончательно. Но лучше уж он, чем реальность. Лучше уж здесь, чем там, где Шаня рядом не будет, чтобы Тяня в чувства привести. Лучше уж так, чем ему в одиночку ломаться. Лучше уж его здесь размажет, чем там, где никого рядом не окажется. Пусть его тут поглотит и отпустит. Пусть тут, на пустынном пляже, его осколки останутся острые, чем он их в студии рассыпет по полу. Пусть в руки Шаня вонзятся, навечно оставаясь, вбиваясь в многочисленные линии на ладонях. Пусть он только там — живой проснётся. Пусть тишину эту оглушающуюю, пустоту мрачную во взгляде — тут оставит. Пусть живёт за двоих. Пусть за двоих дышит. Пусть просто будет. — Блядь… Нет. — голос его срывается в глухой ноль по Цельсию. Голос его барабанные перепонки рвёт скорбной горестью. Голос его в грудине собственной отдается гулом отчаянным. Голос его заевшей плёнкой в ушах стоит. Дрожью в пальцах отзывается, когда Шань успокаивающе Тяня по щеке поглаживает, облизывая пересохшие губы. Потому что ему сказать что-то надо. Его успокоить надо. Убедить, что Шань стараться ради него будет. У Шаня стимул самый мощный на коленях сидит. И стимул его ломается. Стимул его — на дно самое утаскивает приступом неконтролируемой печали. И он в руках Шаня осыпается. На это смотреть так больно. Глаза хочется закрыть и уши зажать, чтобы не слышать, как напряжённо и поверхностно Тянь дышит. Как его крошит безжалостно. — Я не сдамся, слышишь? Тшшш, спокойно. — Шань в глаза ему смотрит, тонет в стали плавленной, тонет в отчаянии, тонет в нежности. — Если ты не собираешься сдаваться… Потому что Шань без его желания сделать ничерта не сможет. Потому что если Тянь сдастся — у Шаня точно сил его призрачных не хватит. Ему небо на голову натурально обрушится. Его грузом нереальным к земле прижмёт. Его не станет просто, если Тянь сдастся. Ведь он в Тяне живёт. В воспоминаниях. В мыслях. В душе его, которая наизнанку сейчас. В сердце его, тахикардию словившем, изодранном, израненном. В нём самом. — Никогда не собирался. Как я могу? — Тянь рычит почти гневно. — Что мне делать, Шань? Шань усмехается криво. Что делать — он и сам не знает. Он сам себе этот вопрос ежечасно задаёт. Знал бы — уже всё сделал, чтобы вернуться, чтобы рядом быть, чтобы Тянь пеплом больше не осыпался во снах. Чтобы себя изнутри не жрал. Чтобы просто рядом быть. Вот так же, на пляже, под звёздами, под луной полной, под шум прибоя. Тянь смахивает со лба прядку волос, зачесывая их назад пятерней, и снова за плечо Шаня хватается, как будто боится, что тот уйдёт. И отпускать его так не хочет. И удержать пытается, когда Шань и сам удержаться тут пытается. Но его сносит уже. Пальцы чувствительность почти потеряли, тело онемело паскудно. Сознание то и дело разрывает вспышками белого. Вспышками, которые Шань знает хорошо — его в больницу волоком утягивает. Его из сна вырывает так не вовремя. Его от Тяня снова утаскивают против воли. Снова. — Живи просто. Не забывай меня. А я пытаться буду. Я рядом всегда — помни это. — Шань говорит речитативом, потому что знает: времени у них больше нет. Потому что время против них игру сейчас ведёт. Потому что отчаянное желание рядом остаться — удавкой на шее. Потому что Шань теперь тяжесть родного тела на себе едва ощущает. Его смывает отсюда, как смывает мелкие песчинки у линии берега волнами мощными. — Нет, Шань! Не уходи. Останься. Шань! — Тянь прижимает к себе. Так крепко. Так уже неощутимо. Так отчаянно, что взвыть хочется вслед за ним. Он кричит, и крик этот болью пронзает, лезвиями острыми вскрывает нутро. Он кричит, а Шаня снова сносит в мир теней. — Всё хорошо, Тянь. Всё хорошо. — он уже даже пошевелиться не может. Контроль над телом теряет, голову опускает на его плечо и шепчет-шепчет-шепчет. Успокаивает его, когда у себя за ребрами умирает надежда. Когда тело прозрачным становится. Когда его сносит порывом ветра из рук Тяня, который на песке теперь совершенно один оказывается. Когда он слышит вой хриплый, нечеловеческий в отдалении: — Нет! Шань, пожалуйста! Шань!