Comatose

Тянь давится собственным криком, который от стен студии отражается, когда его резко за запястье дёргают, вынуждая сесть. Когда ему снится сначала Шань — такой близкий-родной-тёплый, — а потом он испаряется из рук серой дымкой. И море из берегов выходит и топит-топит-топит ледяной водой — волнами мощными. А он на песке остаётся сидеть один совершенно и его сносит потоком, накрывает основательно — не вдохнуть. Вода солью в нос и глотку забивается, как тогда, на яхте. Но рука чья-то рядом оказывается. Рука спасительная, за которую Тянь судорожно цепляется. А потом запах знакомый в нос бьёт. Потом стены студии пустые его крики ловят. Потом сон постепенно отступает, выплевывая его в реальность всего в холодном поту. Тяню открыть глаза страшно. Страшно Шаня рядом не увидеть. Страшно. И хочется вернуться в сон, на пустынный пляж, когда ещё море из берегов не вышло, когда звёзды и луна полная, красивая над головой. Когда с Шанем вдвоём. Когда губы его на своих чувствовал. Когда в руках его своих держал — живого. Запах знакомый успокаивает немного. Ладонь, мерно похлопывающая его по спине, успокаивает. Тянь дышит поверхностно, ртом воздух жадно глотает. Утыкается носом в чьи-то ключицы острые, руками схватившись за растянутую футболку. Нет больше пучины морской, бездонной, в которую его утаскивает водоворотом. Есть кто-то крепкий, кто-то с руками сильными, кто его из кошмара высвободил. Есть кто-то, кто сейчас его утешает безмолвно. Есть кто-то надёжный, за кого Тянь всё ещё неосознанно цепляется. Есть пепел внутри, которым осыпается надежда: «Шаня тут нет». Тянь хмурится, сглатывает на сухую и понимает, что его дрожью мелкой колотит в чьих-то руках. Понимает, что кричал так сильно, что связки огнём горят. Понимает, что ему на самое ухо тихо напевают едва знакомый мотив. Успокаивающий, без слов. Веки поднимает, смаргивает остатки сна и медленно отстраняется. Перед глазами всё ещё мутно — Тянь замыленный взгляд фокусирует на Цзяне, который его к себе всё это время прижимал, сидя поверх пледа. Который со смесью беспокойства и тревоги на него глядит, переставая напевать. Футболка на нем — измята руками Тяня на грудине. Она велика для Цзяня на пару размеров. Треугольный вырез глубоким слишком кажется, открывая острые ключицы. Тянь голову поворачивает, студию осматривает растерянно. Выискивает рыжину волос. Выискивает по привычке, на чистых инстинктах взгляд, полный ярости, которая с нежностью резонирует. Выискивает глаза янтарные, с огненной радужкой. Выискивает и не находит. Тут лишь стены пустые, плазма, всё ещё работающая беззвучно, и бардак адский. Стаканчики устилают столешницу красным, пустые бутылки там же оставленны. Взгляд снова на Цзяня переводит, который расслабился уже слегка. Только сейчас замечает, что Цзянь в его, Тяня, футболке, о существовании которой он напрочь забыл. — И давно с тобой это? — Цзянь садится удобнее, откидываясь на спинку дивана, когда понимает, что к Тяню контроль понемногу возвращается. Тянь хмуро глаза потирает и всматривается в свинцовое небо, которое дождем разразилось. Капли сносит ветром прямо в остекление, от чего тени на паркете волнами плывут. Они словно в аквариуме находятся — хмуром, мрачном, пустом. Взгляд скашивает на часы: пять вечера. Тянь с удивлением думает, что впервые за месяц с лишним так долго спал. Впервые за месяц с лишним просыпается не один. Впервые за месяц с лишним его кто-то, кто не Шань, из кошмара руками тоже сильными, тоже надёжными вытаскивает. — Периодически. — Тянь небу хмурится и исправляется, переводя на Цзяня взгляд. — Стабильно — семь дней в неделю. Стабильность — это вообще про Тяня. Он стабильно ныряет из ужасающей реальности в кошмары снов. Стабильно из кошмаров выныривает в паскудную реальность, где положение вещей даже хуже, чем там, где яхта огнём охвачена. Где Чэн сурово на него глядит, с бешенным отблеском красного огнива в мглистых глазах. Где Чэн, у которого стальной голос ржавчиной беспокойства охвачен. Где Чэн говорит: «доплыви до берега. Выживи. Не жди меня». Где Тянь потерял своё детство и приобрел страхов целое кладбище. Где он выжил и ждал Чэна. Стабильность — это про Тяня. Всё стабильно плохо. Всё стабильно без Шаня. Всё стабильно — с дымом вместо воздуха в лёгких. Всё стабильно — с ежесекундным внутренним воем по Шаню. Всё стабильно — с душой наизнанку вывернутой, израненной, изуродованной. Стабильность ведь про Тяня. Он носом воздух шумно тянет и тоже удобнее садится — лицом к Цзяню —, шаря взглядом по столу журнальному, на котором пепельница чистая стоит. Ещё раз воздух втягивает, принюхивается: не пахнет сигаретами. И Цзяня за это благодарить надо, потому что Тянь ничерта не помнит с того момента, когда он со столешницы сполз и в толпе людей потерялся. Ничерта не помнит, но Цзяню явно с ним повозиться пришлось. Пьяные друзья — вообще не подарок. А пьяный Тянь — настоящее стихийное бедствие. Расстроенный и пьяный Тянь — финиш полный. Тянь удивляется, как он не разнёс всю студию к херам. Потому что иногда это хотелось сделать даже на трезвую голову. Очень. Перевернуть стол этот журнальный, чтобы он стеклянным крошевом на паркет осыпался. Чтобы уже и снаружи раниться, а не только изнутри. Разбить плазму, вырвать шкафчики из петель, швырнуть их изо всех сил в окно, что трещинами пойдет. Стены эти жуткие, пустые-пустые-пустые — краской заплескать черной, такой же, как тлен внутри у него. Измазать той же сажей. Сотворить тут всё, что внутри у него творится. Но Тянь держится. Держится за воспоминания о Шане. Держится за надёжную руку Цзяня, когда тот её протягивает молча. Когда тот словно бы знает о чём Тянь думает и смотрит на него с лёгкой досадой: я знаю, знаю. — Когда ты вообще в последний раз нормально спал? — и на это он ответ знает — видно это. Но он спрашивает, подводит Тяня к чему-то, ему одному только известному. Шею разминает и футболка чуть смещается, оголяя хрупкое плечо. А на плече синяк наливающийся, на который Тянь неодобрительно косится. Цзянь тут же плечами вздёргивает, нервно поправляя ткань растянутую — не об этом сейчас поговорить хочет. А у Тяня внутри всё клокочет нарастающим гневом: кто посмел на его эльфа нежного, лесного, хрупкого руку поднять? Кто посмел синяк на нём оставить. Кто вообще, кроме Чжэнси, посмел до него дотронуться. Кому так жить надоело. Тянь его за руку перехватывает, когда Цзянь встать с дивана порывается. Пытается осторожным быть. Пытается не ранить ещё сильнее. Новых синяков на коже нежной, почти прозрачной — пытается не составить своими ладонями грубыми. И рычит, глядя прямо в глаза притихшему Цзяню: — Откуда синяк? Выдыхает шумно, челюсть до боли в желваках сжимая. Дёргает ткань, оголяя плечо. Рассматривает, еле касаясь пальцами. Цзянь уже увернуться не пытается, на место возвращается, сидит смирно. А Тянь понимает: это не просто синяк. Это гематома целая. Там сотнями красных крапинок кровь собралась под кожей — сосуды разорвало к чертовой матери. Там уже по краям кровь свернулась, окрашивая пострадавший участок фиолетовыми наливами. Цзянь от боли шипит, дёргается слегка, но отстраниться не пытается, когда Тянь аккуратно продавливает горячую опухшую мышцу, проверяя глубину повреждения. — Давай сначала с насущными проблемами разберемся, м? — отзывается Цзянь, одёргивая рукав футболки, когда Тянь заканчивает и нехотя его отпускает. А Тянь вспоминает, что он не просто лесной эльф нежный. Вспоминает, слыша уже знакомую сталь в голосе. Вспоминает, что Цзянь вообще-то отлично за себя постоять умеет. Тянь видел однажды — охерел тогда знатно. Не знал он его тогда ещё толком, но льдистую ярость, которой глаза горели — запомнил. Запомнил, как Цзянь мерно прикладывал парня на пару лет старше и в два раза здоровее его, — хрупкого такого эльфа — о мягкую землю. Ну, так, чтобы не сильно больно. Так, чтобы обидно и очень унизительно. Так, чтобы Цзяня потом десятой дорогой обходили и даже в его сторону не смотрели. С тех пор Хэ Тянь к нему присматриваться стал. Интересоваться. И как-то само потом закрутилось. — Я спрашиваю: откуда. — выдыхает Тянь, устало потирая переносицу. — Кто? Цзянь губы в тонкую линию сжимает, сурово на Тяня глядит, прикидывая что-то в голове. Потом к полу склоняется, нашаривает что-то на паркете под диваном, поднимается уже с пачкой сигарет и зажигалкой. Достаёт две. А Тянь чуть охреневает — Цзянь не курит. Не курил. До этого момента, когда он вот так запросто чиркает кремниевым ребристым колёсиком, прикуривая Тяню, затем себе. И не задыхается от дыма, кашлем не заходится. Курит так, словно у него стаж, как у Тяня. Курит спокойно, медленно и даже красиво. Потому что в его тонких пальцах дым сизый путается, обвивая их почти прозрачными кольцами. — Я сам. — он выдыхает дым расслаблено. — Сам, Тянь. Ты потом поймёшь. Ответь мне, когда ты спал нормально? Тянь прикидывает, что это Цзянь сам учинить должен был, чтобы это на нём напоминанием болезненно-красным осталось. Ну, как минимум врезаться во что-то. Как максимум — кого-нибудь избить. Ногами. Потому что Тянь взгляд сосредоточенный переводит на костяшки его рук. Те чистые — без ссадин, без крови, без повреждений. — Месяц назад? — Тянь затягивается, с удовольствием заполняя плотным дымом лёгкие. — Я не знаю, Цзянь. С тех пор, как Шань попал в аварию, я не могу… Цзянь его останавливает, касаясь предплечья. Не хочет, чтобы Тянь продолжал. Не хочет вместе с ним в болоте воспоминаний вязнуть. Не хочет вспоминать, как встревоженный и взлохмаченный на пороге палаты появился. Как пытался отдышаться, когда застыл в дверях, увидев Шаня. Как вместе с Тянем первую ночь у него провел среди стерильно-белых стен, среди проводов и мерного писка приборов. Вторую. Третью. Как он Тяня по кусочкам собирал снова и снова, вынуждая эту жизнь без Шаня — жить. Он просто рядом был. И плечо подставлял, когда Тяню не за кого было ухватиться. Он просто спасал. И спасает до сих пор. Спасает, потому что говорит вдумчиво: — Я знаю. Поэтому я предлагал тебе пожить у меня. И Тянь не считает это плохой идеей, честно. Он просто считает себя хреновым другом, который только и делает, что ломается сам. Что Цзяню его ловить, собирать, в порядок приводить изо дня в день приходится. И Тянь пытается сам себя собрать. Но он уже настолько изранен самим собою, что ничерта не выходит. Тянь просто не в силах выносить это в одиночку. Тянь просто опять надевает маску, под которой пронзительной боли не видно. Просто говорит неестественно-весёлым тоном: — Я уже взрослый мальчик, мамочка. Мамочка не впечатлена. Мамочка хмурит брови светлые, глаза закатывает и усмехается, головой отрицательно качая. Выдыхает дым в потолок, стряхивает пепел указательным пальцем в пепельницу стеклянную, которую на диван перетащил. Отмахивается от приставучего дыма, волосы за ухо убирает и снова серьезно смотрит на Тяня. Руку вытягивает и говорит вкрадчиво, загибая пальцы: — Взрослые мальчики не орут во сне, не зовут на помощь, не задыхаются, не умоляют остаться, Тянь. Тянь только головой качает: как раз таки этим взрослые и занимаются. Где-то внутри себя, потому что показывать эмоции остальным боятся. Исходятся внутренней истерикой и с улыбками на губах, говоря знакомым: у меня все хорошо. А не хорошо оно — ну ни разу не хорошо. Плохо. Страшно. Больно. Очень. На надрыве. На краю пропасти, куда они валятся в моменты, когда остаются одни. На краю сознания, когда уже сил всё держать в себе — нет. Когда боли уже через край и она слезами да всхлипами выходит. Криком в кошмарах — выходит. Затихает ненадолго, а потом с новой силой скручивает предохранители, которые маски на лицах удерживают криво. Скручивает и пронзает всё тело. И Цзянь знает, как оно обычно случается. Когда держишься до последнего, думаешь: нормально. А потом ррраз — и понимаешь: нет, не нормально. И держаться перестаёшь. И кошмары уже не такими страшными и опасными кажутся. В кошмары уже вернуться хочется, только бы подальше от реальности, которая гораздо хуже. Только бы поглубже в себя, свои страхи уже родные, уже изученные, уже привык ты к ним. А к реальности привыкнуть никак не получится — изменчива она и жестока. Когда думаешь, что хуже быть не может — она в лицо тебе усмехается: «может. Хочешь увидеть? Нет? А я тебе всё равно покажу. Смотри. Видишь — ещё больнее может быть». — Тогда… — Тянь выдыхает, губу неуверенно покусывает и сигарету скуренную до фильтра слишком уж увлеченно тушит. — Ты мог бы остаться тут? Ну, на неделю-другую. Глаза на удивлённого Цзяня поднимает. Тянь и сам себе удивляться не перестаёт. Он и не собирался просить — оно само как-то вырвалось. Не криком — словами. Изломанными, хриплыми, корявыми. Потому что да — больно. Да — страшно. И признавать этого так не хочется. Но так нужно. Потому что иначе не выжить. А Шань его просто жить попросил. Не сложно ведь для остальных. Для Тяня — невозможно почти. Для Тяня, который уже на самом краю — очень сложно. Тяню помощь нужна, и ему только Цзянь помочь сейчас может. Потому что эльфы лесные однажды в жизнь приходят и остаются там навсегда. И поддерживают всегда. Растерянность Цзяня в улыбке его лучистой путается. В искренней и тёплой. В словах его, которые он мягко произносит: — Могу и останусь. Остался, даже если бы ты мне не предложил. Такой вот я самостоятельный. — Цзянь следом за Тянем сигарету тушит и улыбка его ещё шире становится. А Тяня ею согревает. И он греется — отчаянно, вынужденно, инстинктивно. Смотрит — и греется. Талант у эльфов лесных такой — согревать. А Тянь обморожен — его сердце вековыми льдами скованно. За ребрами стужа настоящая. Там в абсолютный минус. Там оттепель наступает зачем-то сейчас. Тянь выдыхает расслабленно, потому что не нужно больше быть одному. Не нужно среди пустых стен терять себя. Потому что есть Цзянь, который его всегда найдёт. Он с благодарностью на Цзяня смотрит, тоже уголками рта улыбается. Тоже согреть его пытается. Да только греть Тянь пока не способен. — Что вчера вообще было? — он снова оглядывается, фокусируясь на кровати. — Я вырубился слишком быстро. На кровати ворохом одеяло смято и нет никого. Точно по ней потоптались просто да так и не легли. Так и не уснули. Тянь смаргивает — задаётся вопросом, где тогда Цзянь спал, и тут же сам себе на него отвечает: на диване. Около ног Тяня второй плед валяется. Скорее всего, Цзянь лег головой в другую сторону — размеры позволяют им тут развалиться, даже не соприкасаясь. Тянь волосы взъерошивает, зачёсывая их назад, с удовольствием отмечая, что сердечный ритм с тахикардии понемногу в норму приходит. Таким спокойствием его давно уже не накрывало. Уже месяц с лишним. И так он соскучился по нему. Так ждал хотя бы секундного успокоения, что сейчас упивается им жадно. Впитывает его в себя. Ему всегда спокойствия будет мало, пока Шань там, в больнице. Пока не очнётся. Пока всё действительно не станет спокойно и хорошо. — Пиздец вчера был. — Цзянь руками разводит. — Знаешь, тебе здорово повезло, что я не пил. Показывает, насколько был пиздец. И, судя по состоянию квартиры, не шибко пугающий. Ну, подумаешь, бардак. Это дело десятое. Это убрать всё можно, в порядок привести — разбросанные вещи по местам расставить, чтобы как раньше на полках пылились. Стаканчики выбросить вместе с початыми бутылками с выдохшимся спиртным. И всё. И уже не пиздец. Тянь фыркает: это Цзянь ещё, видимо, пиздец не видел. Не понимает что это такое. Пиздец — это когда половина дома основательно разрушенна, плита сгорела, ковер прожжён в двух местах, а хозяин вечеринки — в больнице с открытым переломом ноги, потому что тупой и решил перед девчонками выпендриться, прыгнув в бассейн со второго этажа. В пустой бассейн. Тянь на такой вечеринке, собственно, был. Был свидетелем разрушения дома и прыжка веры от Цзоу, который по пьяни врачу, приехавшему на вызов, в любви признавался и орал, что ему ничерта не больно. Потому что пьяные люди непредсказуемыми становятся: башка отключается напрочь, рефлексы сбиваются, а инстинкт самосохранения нашёптывает, что ты самый сильный в этом мире и можешь буквально всё. И ты можешь всё — да. В своих лютых хмельных фантазиях. Что учинил Тянь — он и сам не помнит. Но студия вроде не разрушена, стены сажей не перемазаны, а журнальный стол на месте стоит, вместо того, чтобы осколками под ногами валяться — значит не так уж все плохо. — Дай угадаю, я надрался и меня тошнило. — Тянь на Цзяня насмешливый взгляд переводит. У Тяня был план — надраться, проблеваться, завалиться спать. Тянь плана придерживался. По крайней мере первый пункт он ответственно выполнил. На счёт второго — нет сомнений — тоже. Второй, судя по саднящей глотке и мразной кислоте на языке, он даже перевыполнил. Тянь же всегда прилежным был, вот и постарался на славу. Цзянь же выполнил свой план — выдержал пьяного Тяня, да ещё и остался. За что Тянь уже собирается его поблагодарить, как натыкается на задумчивый взгляд Цзяня. И понимает — пиздец был. Ещё какой. Напрягается внутренне, когда Цзянь говорить начинает: — О, это было потом. А вот что было до… — Цзянь, прищурившись, на него глядит. — Тянь, ты вообще уверен, что тебе стоит так упиваться? Тянь уверен. По крайней мере был до слов Цзяня. До вот этого вот «до». Ещё как уверен был. А сейчас его точно в ледяной ручей башкой окунают. Сейчас его ждёт тот самый пиздец. Только без дома разрушенного, скорой на гравии подъездной дорожки да десятка пьяных и таких же дурных друзей. Тянь дышать старается размерено и вида не подавать. Хотя какая уже к чёрту разница — Цзянь и так лучше самого Тяня в нём разбирается. Цзянь и так понял всё по его растерянному лицу, на которое можно больше не цеплять маски. — Я уже ни в чём в этой жизни не уверен. Не тяни, Цзянь. — Тянь напряжённо хмурится, готовясь к худшему. — Тебе лучше узнать об этом от Джу Аи, потому что половины я не знаю. Пока выпроваживал всех — вы заперлись в ванной. Кстати, ты знал, что у тебя очень хлипкие двери? Цзянь говорит вроде голосом обычным. Говорит, как и всегда. А Тяню кажется, что каждое — сердце жалит, ядом его пропитывает. И яд этот выблевать тут же хочется. Избавиться от того, что бетонными плитами на плечи опускается чувством внезапно нахлынувшей вины. Чувством, что это не просто пиздец. Это за гранью уже. Потому что Джу Аи. Потому что ванная, куда Тяня уже волоком тащит. Тошнота подступает к глотке приступами, а желудок скручивает в болезненном спазме — Тянь рывком вскакивает, прикрывая рот рукой. Несётся в ванную — только бы успеть. Залетает в неё, краем глаза замечая опилки на полу, думает: и откуда они тут взялись? А потом вопрос как-то затирается. Потому что Тяня наизнанку выворачивает: он над туалетом сгибается, ударяясь коленями о кафель, что кожу холодит. Упирается руками в ободок и его выворачивает ещё раз в новом приступе тошноты. Глаза тут же солью наполняются. На языке кислота расплывается паскудно и мерзкий привкус переваренного виски, который древесной пряностью только хуже делает. Тянь с отвращением кривится и сплёвывает вязкую слюну. Зависает над туалетом на пару секунд, прислушиваясь к ощущениям — не потянет ли вырвать снова. Снова не тянет — тянет только рот прополоскать мятным бальзамом для дёсен. Тянь поднимается, чувствуя, как болью от затылка до самых лопаток простреливает. Думает: ну наконец. Привет похмелье, давно не виделись. Шатко к раковине подбирается, выкручивает кран с холодной водой и подставляет руки под напор воды. Плещет ей на лицо и чувствует себя вроде уже гораздо лучше, если не считать тяжести в голове. Если не считать слов Цзяня. Потому что он реально не помнит, что делал с Джу Аи. Потому что от этого снова тошнотой накрывает и Тянь поспешно откупоривает бутылку с бальзамом — жидким, аквамириновым. Набирает его в рот и споласкивает зубы, закрывая кран. Выдыхает с облегчением, когда на языке ничего кроме мятной свежести не остаётся. Глотку всё ещё саднит и Тянь поднимает голову, смотря на себя в зеркало. И всё как всегда вроде. Синяки в кожу въевшиеся, всё такие же; взгляд заебавшийся; лицо чуть осунувшееся и бледное, с которого капли ледяной воды вниз срываются. Всё как всегда. Вроде. Потому что позади себя Тянь маленькое несоответствие замечает. В его ванной всего лишь двери нет. Она с корнем вырвана. Он резко поворачивается, шипит от боли, что в виски плавно перетекает, давит на них, точно череп расколоть пытается. В дверном проёме Цзянь появляется, губы поджимает, озадаченно трогает кончиком указательного пальца древесину, которая в петлях затесалась. А петли — тоже почти с корнем. Вон они — болтаются хлипко, пошатываясь под пальцами Цзяня, который почему-то виноватым выглядит. — Цзянь, где дверь? — Тянь спрашивает первое что в голову приходит. Потому что реально — где дверь. Что за зверь её вынес? Двери в студии прочные, дубовые и тяжёлые. Очень. Чтобы их вынести — силы нужно много. Очень. А эту — с корнем. Эту выдрали почти. От этой вон только щепки темные под ногами Цзяня остались. — Говорю же — двери у тебя хлипкие. Я её плечом вынес. — спокойно отвечает Цзянь. — Не смотри на меня так, мне пришлось. Я вызволял из лап дракона слишком пьяную принцессу. Тянь застывает, переваривая информацию. Застывает, думая: дверь тяжёлая, а в Цзяне от силы килограмм семьдесят, учитывая высокий рост. Учитывая комплекцию хрупкую, которой ну никак нельзя было с этой плотной дверью справиться. Не-е-ет. Быть того не может. Смотрит недоверчиво на Цзяня, у которого на плече правом гематома. Понимает — сам он. Сам дверь из петель вынес. С корнем. Плечом. Правым. Возможно, не с одного удара. С нескольких мощных толчков — отсюда и гематома. А потом боль в голове усиливается, напоминая о себе. Потом Тяня снова точно водой холодной окатывает — Джу Аи. Она тут с ним была. С пьянющим до потери памяти. С себя не контролирующим. Только вдвоём. — Я сам её сюда затащил? — Тянь вопросительно на Цзяня смотрит, который плечами пожимает небрежно. На Цзяня, который дверь вынес. Тяжёлую, неподъёмную почти. Тянь знает — видел, как тут все двери заменяли. Видел, как под её весом здоровый мужик, который, на минуточку, грузчик, привыкший тяжести носить, прогибался. Смотрит на Цзяня, который плечом подпирает косяк и волосы свои волшебные на палец наматывает неторопливо: — Нет конечно. Она тебя. Вот я и подумал, что тебя спасать надо. И как рыцарь в доспехах — вломился на самом интересном моменте. Тянь про себя чертыхается восхищённо. Ну точно — волшебный Цзянь. Хрупкий и нереально сильный. И чёрт его знает, где он такие жизненные тренировки проходил, что способен через боль плечом выносить дверь. Чёрт знает, на что он вообще теперь способен. Потому что кажется — на всё, блядь. И он даже пьян в тот момент не был. — Блядь. Только не говори мне, что… — Тянь заторможенно рукой по лицу проводит. Трёт глаза пальцами с усилием. Пытается вспомнить. Перебирает вчерашний день по кусочкам. Выискивает в памяти нужное, но натыкается лишь на густую тьму. Последнее что помнит, как он уходит в толпу многочисленных знакомых. Что Джу Аи что-то говорит. Чего он не расслышал, но на что головой кивнул. На что тупо согласился. Блядь… — Да. — Цзянь головой со знанием дела кивает и произносит уже мрачнее. — Спасённая принцесса блеванула на меня сразу после того, как я выставил совершенно обнаженную Аи из ванной…