Comatose

Дождь упрямо просачивается через тело — холодит, пронзает острыми каплями, но промокнуть под ним нереально просто. Призраки не промокают — так уж мир теней устроен, в котором Шань нихрена не разбирается. Который с каждым днём становится всё более пугающим. Потому что тут, оказывается, есть правила свои и порядки. А Шань никогда правилам особо и не следовал. Слал их нахер, а потом тащился на выговор от директора, у которого мама частым гостем стала. Ничего страшного ведь. А тут вот — страшно. Тут ни директоров, ни мамы, ни выговоров. Тут неизвестность во всех её паскудных проявлениях. Тут чёрт ногу сломает да взвоет от тоски смертной. Тут стрёмно так, господи — хоть бы пособие выдали по правилам поведения приличных теней. Так и этого нет. Шань небу хмурится, задрав голову. Сотни капель, что со свинцовых туч срываются, через него о землю разбиваются. И воздух сразу чистый такой, свежий. И зябко. В ушах до сих пор зажёванной плёнкой крик Тяня стоит. Реальный настолько, что Шань еле себя сдерживает, чтобы не закричать ему в ответ. Чтобы не кинуться обратно к нему. Чтобы не упасть под ливнем этим и не сломаться. Запах мокрого тротуара в нос клинится, вынуждая Шаня поглубже в себя его вбивать. Дорожная вымокшая пыль и влажная земля, которую капли рыхлят — нет сейчас запаха лучше. Потому что Шань уже весь больничными пропитался. Пропитался приставучим душком фенола, хлорки и антисептика. А ведь совсем недавно он запах моря чувствовал: пены прибойной, солёной, которую волны с собой уносят; песка прогретого; ночной пустоты и бескрайней бесконечности плотной воды. И его не сравнить ни с чем, потому что Шань на настоящем море никогда не был. Потому что море теперь отчетливую ассоциацию в голове устаканило: море Тянем пахнет. Живым, реальным, тёплым, родным таким. Далёким таким. Шань тут же мрачнеет — слишком далёким. И ладно, если бы их только мили разеделяли — это ничего, с этим справиться можно. А они в одном городе, близко вроде бы совсем, но как за глухой прозрачной стеной, о которую Шань бьётся, разбивается и докричаться не может. О которую он уже вдребезги, а она даже трещинами не покрылась. И после того, как Шаня из сна жестоко вышвырнуло — стена ещё плотнее кажется, а Тянь ещё недоступнее. А как стену это разрушить — Шань не знает. И не говорит ему никто, даже пособий наглядных не выдает. А ждать и сидеть без дела он не привык, да и устал уже. Смертельно устал. Шань взглядом безразличным скользит по кафешкам, которые вдоль дороги стоят напротив больницы. Около одной из них кот черный под навесом сидит и наблюдает. Слишком внимательно наблюдает. Слишком осознанно на Шаня глядит глазами малахитовыми — даже не моргает. Точно ждёт чего-то. Шань в голове прокручивает извечные легенды, где говорится, что коты нечисть чувствуют и даже видят. И теперь легенды эти не кажутся такими уж неправдоподобными. Ведь когда он шаг вперёд делает, второй, третий — кот на него заинтересованно глядеть продолжает. Кот ухом ведёт, прислушиваясь к чему-то. Кот не спрыгивает со стула, на котором устроился — продолжает сидеть, даже когда Шань около него оказывается. С котами у Шаня, как и с детьми — никак, то есть. Гладил, если подходили, едой делился даже, выуживая из сэндвичей бекон. А вот чтобы разговаривать — ну бред же. Всё равно не понимают они по-человечески. В мире теней возможно и не такое, поэтому Шань всё же пытается: — Здорова, кот. — руку к нему тянет и каменеет, когда кот под неё ныряет, обтирется о ладонь гладкой, лоснящейся шерстью, вытягивая хвост трубой. Рука Шаня сквозь него не проходит, задевает пальцами уши, спускается на холку, которая каплями дождя покрыта. И это невероятным кажется. Это в мире теней — нонсенс настоящий, когда потрогать что-то кроме стен удаётся. Кого-то. Живого. Кот мурлычет громко, глаза прикрывает от удовольствия, когда Шань аккуратно за ухом его почёсывает. Вибрация под пальцами ощущается приятно, и Шань почти забывает на долю секунды, что он тень. Забывает, что мертвое к живому соваться не должно. Забывает, что дождь хлещет брызгами по асфальту, потому что кот глаза открывает, сверлит его малахитом промеж глаз, а в голове чужой голос возникает певучий: — Какая нежная тень. Непривычно. Шань оглядывается резко, сметая руку с влажной холки. Рядом не то что людей нет — даже машины, и те, кроме скорой помощи, мимо не проносятся. — Ещё и пугливая. Ну дела-а-а. — тянет голос, явно к Шаню обращающийся. Он хмурится. Ведь действительно же — нет тут никого, кроме него самого да кота черного. Взгляд скашивает на него. Смотрит долго, щеку изнутри закусывает и ахуевает медленно, но верно. Потому что в мире теней ведь всё что угодно случиться может. Кот вот, к примеру, говорящий. Как в сказках. Только мир теней — это нихрена не добрая сказка, которые детям на ночь читают. — Ты чё, говорящий? — Шань присаживается на корточки, продолжая вглядываться. Вроде кот как кот. Ничего необычного, да и на тень он не особо похож. Тени, если приглядеться, чуть прозрачные. — Как и ты. — кот голову на бок склоняет. Усы у него тоже черные. Глаза безумно красивые. И он говорит. Ему даже рта зубастого открывать не требуется. Его голос сам по себе в голове возникает. Голос ни на что не похожий, плавный, оформленный. Он мысли сбивает, перекрывая собой, точно помехи радиостанции. Почву из-под призрачных ног выбивает. Ну просто потому что общается Шань с котами впервые. Впервые их понимает. Он пересохшие губы облизывает, на себя большим пальцем указывает, спрашивая: — И ты знаешь кто я? Кот моргает медленно, мурлыкать перестаёт, зевает лениво и только потом отвечает: — Ты — неоформившаяся тень. Такое бывает, когда шанс есть. Ну знаешь, в мир живых вернуться. Но это временно. И это аут полный. Потому что: ебать, он в здравой памяти и твердом уме с котом говорит. С настоящим, блядь. Слова его обдумывает, потому что про неоформившиеся тени Цао Чан ему не рассказывала. А как он оформиться должен — вопрос. И что нужно сделать, чтобы такого не произошло — вопрос ещё более насущный. Оформляться Шань не собирается, если уж даже кот говорит, что шанс ещё есть. — Погоди! Ты знаешь, как это сделать? — Шань не удерживается, садится прямо на асфальт мокрый, чтобы с котом на одном уровне быть. Один хер — штаны промочить ему не грозит. Тени не мокнут. Это Шань уже уяснил. А коты разговаривают. Мир теней удивлять не перестаёт. От таких сюрпризов кровь в жилах стынет. Образно, конечно, — ничерта у него остыть уже не может. Он же тень, а у теней даже температуры нет — они ещё не остывшие и уже не горячие. Они никакие. И никто их не видит, кроме таких же теней, стражей да котов. — Как быстрее тенью стать? Знаю конечно. — ехидно отвечает пушистый, сощуривая глаза. Шань удивлением давится, когда голос в его голове оттенки приобретает. Когда почти шепчет ласково. Дразнит. Выманивает наружу его натуру грубую, которой Шань Тяня отпугнуть в начале пытался. Только с тех пор она сломаться успела. Разлетелась тысячью осколков о безумный поток заботы от Тяня. Сточила зубы о стальные края нежности неконтролируемой, которой накрывало каждый раз, когда Шань ему в глаза смотрел. Оплавилась, оплыла воском, пряча под ним острые края — от ласки, которой Тянь не грел, нет. От которой действительно плавило. — Как мне в мир живых вернуться? — Шань за ухо кота прихватывает, заставляя его на себя посмотреть. Тот лапой в руку упирается, но когти, как ни странно, не выпускает. Давит мягко подушечками на кожу, которую холодит. Лапа у него промочена, а Шань зачем-то перехватывает её и греет в ладони, слыша усмешку, которая поток мыслей резко прогоняет. У кота зрачки сужаются немного, и голос настойчиво в голову клинится уже без ехидства: — Желание нужно искреннее, светлое и большое. Проводник нужен. Шаман. И удача. Огромная. — Проводник и шаман… — Шань себе под нос бубнит, лицо ладонью прохладной потирая. — И удача. — тут же уточняет кот, дёргая ухом. Ладно — желание. Ладно — искреннее, светлое. Ладно — большое. Но шаман? Серьезно? Сказал бы ещё звезду с неба достать и победить смерть в кулачном бою, чего мелочиться-то. Шань же всемогущий, ебать. И шаманы у него знакомые имеются в припасе, и проводники, а заодно и удача, которая всегда изменчивой сукой была, да Шаня стороной обходила. И если звёзды с неба всем доставались за просто так, благодаря всё той же удаче, то Шаню зубами выгрызать себе приходилось возможность на них хотябы взглянуть. Поэтому вариант с поиском шамана даже реальнее кажется, чем удача. Ещё и огромная. Таких плюшек Шаню точно не светит ни в мире теней, ни в мире живых. Удача давно ему пальцем пригрозила, чтобы и на десять шагов к ней не приближался, чёрт бы её задрал. — Откуда ты всё это знаешь? — ну правда интересно ведь — откуда. Откуда коты разговаривающие берутся и почему они с людьми так же не общаются — интересно ведь. И какого черта они наглые такие. Откуда этот вот взялся. На нем ошейника нет, а шерсть чистая, пылью не усыпана, лоснится вся чернотой. Да и пухлый он. Видно — откормленный. И ленивый. Ведь даже говорит он лениво, размеренно, точно не торопится никуда: — Ты просто не представляешь, что о людях и о тенях знают коты. Мы рождаемся с этим знанием. Просто знаем и всё. Так устроен мир. Не представляет, да. Шань даже представить боится, о чём там коты знают. Потому что они с людьми бок о бок уже тысячи лет живут. Потому что за обычной жизнью людей с насиженного места наблюдают. И всё секреты их уж точно знают. Люди ведь котов не смущаются, думают, они просто животные домашние. Хах, теперь смешно это звучит. И штуки всякие странные творят в присутствии своих любимцев. А любимцы потом теням, вроде Шаня, обо всем рассказывают — во дела. Вот и доверяй после этого котам. — Хреново он устроен, кот. — Шань ноги по-турецки скрещивает, опирается о них локтем, а на тыльную сторону ладони подборок опускает. Шань докатился: учения от девчонки пятилетней выслушивает, во сне Тяню дрочит, на жизнь коту жалуется. Сказка просто. Страшная и мрачная такая сказка без фей волшебных, зато со стражами, которых Цао Чан боится до дрожи мелкой, — которая её пухлые ручки охватывает, — до дыхания сбитого и глаз безумных. Зато есть коты, за людьми подглядывающие и все-все их секреты знающие. И Шань в ней — главный герой. А главным героям даже в добрых сказках несладко приходится: то заколдуют на несколько лет сна да в гроб уложат; то к гномам пихнут и управляйся с ними как хочешь, ведь их не два, не три, а целых семь; то мачехой злой пугать начнут, а потом и вовсе туфельку сопрут для полного счастья. В страшных сказках — того хуже. Вот как сейчас, к примеру, когда главный герой в тупую с котом посиделки устраивает и не знает что делать, чтобы сказка закончилась и реальная жизнь началась. Ну, на том самом моменте, когда «И жили они долго и счастливо. И никто не умер». Где шамана да проводника искать? Где удачу себе требовать, потому что эта ленивая дрянь последние восемнадцать лет от работы отлынивала. И, судя по положению дел, в бега подалась. Из каких ебеней её теперь доставать — не ясно. А доставать придётся — выбора у Шаня нет. И не поможет никто ведь. Потому что у главных героев в сказках помощники всегда странные: ведьмы стрёмные, которые требуют голоса взамен на ноги; феи поехавшие, которые вместо того, чтобы наколдовать кучу денег — зачем-то превращают тыкву в карету; принцы, которых целовать приходится, чтобы от проклятья избавиться. Таких помощников всегда лучше слать далеко, надолго и с четким указанием пути следования, чтобы уж наверняка поняли. У Шаня вот — кот есть. Грубый, к слову, кот, потому что он заискивающе тянет: — Ты только это понял? Ну и дубина. — на Шаня взгляд переводит насмешливый. — Что? Думал, только тени грубиянами быть могут? Да как тут думать-то вообще? С такими котами и думать не получается, потому что голос перекрывает собственные мысли. Как думать, когда такое дерьмо вокруг творится. Когда дождь сквозь тебя асфальт мочит, а коты над тенями потерянными издеваются. Шань бы посмеялся, услышь он от кого такое. Только вот нихрена это не смешно. Мозг, всё ещё к реальному миру приученный, информацию долго переваривает. Или это Шань действительно отупеть успел, пока его тело в коме валяется, а сам он вне его шастает по чужим снам да по больнице, наблюдая за людьми. И если пару дней это казалось даже забавным — пробираться к живым в палаты и разговоры слушать, истории чужие, для Шаня не предназначенные, узнавать. То на третий день — он взвыть со скуки готов был. И ладно бы со скуки только. Выть тут действительно есть от чего — умирает он. И сделать ничерта не может — шаманы ведь нужны, проводники и удача, бля. — Нет, я всегда знал, что коты — те ещё пушистые обмудки. — безобидно отзывается Шань. Ну потому что — как этих четвероногих вообще обижать можно? Даже если они грубят. Тем более, если они ещё пригодятся. Тем более, когда отзываются вот так сыто и довольно: — Хах, а мы с тобой подружимся, тень. От тебя пахнет человеком. Шань в принципе не особо знал раньше, что такое дружить. А потом случились Цзянь с Чжэнси. Камень, кровь чуть выше виска и больница. Не знал, а потом внезапно понял, что с крови и камня иногда может начаться что-то вечное и нерушимое. У нормальных людей по-другому всё: знакомство, общие темы, сближение. А у Шаня — как в омут с головой. Раз — и Цзянь его уже Рыжиком зовёт, на что Шань скалился первое время. А потом даже приятно стало. Греть стало. А он стал больше времени с ними проводить. И Тянь тоже стал. Шань и оглянуться не успел, как в компанию влился и остался в ней уже навсегда. А Тянь остался навсегда в нём. И ради него Шань готов и пятилеток внимательно выслушивать, и котов грубых, пухлых и забавных, и шаманов искать. — Научился одному трюку со снами. — Шань отмахивается, мол, не об этом сейчас. На кота смотрит, у которого глаза расширились, а зрачки настолько сузились, что там только линии вертикальные, тонкие совсем видны. Смотрит и понимает: об этом сейчас. Ещё как об этом. Потому что коту его слова явно не понравились. Кот им удивился даже. И да — коты удивляться умеют, Шань теперь точно знает. — Поздравляю, ты проебал свой единственный шанс на спасение, дубина. — ворчит у Шаня в голове. И волосы — мелкие, незаметные, потому что светлые — на предплечьях от его слов дыбом встают. Потому что о мире теней Шань не знает ничерта. А оказывается, он уже умудрился свой единственный шанс проебать. Ещё до того, как об этом шансе вообще узнал. Говорит же Шань — удача его явно послала однажды. Послала и сама свалила в далёкие ебеня. И ищи её теперь, да прощение не пойми за что вымаливай и вернуться упрашивай. А она ещё и нос воротить будет — Шань уверен. С ним по-другому ведь не бывает. У него не бывает легко. И в мире теней, где в общем-то бороться по сути не с кем, бороться придётся. — Чё? — Шань непонимающе брови приподнимает. Не хочет он так вот запросто соглашаться с правилами, которых не знал. Не хочет шанс на спасение терять. Не хочет и не будет. Ему кто-то однажды сказал, что дуракам везёт. Только дураки ведь шансы свои в самом начале проёбывают, а потом им везёт. На это и остаётся надеяться. — То. — голос в голове мягче становится, даже успокаивающим делается. — У тебя был только один шанс в сон войти и с живым пообщаться. Больше так делать не сможешь. Шань фыркает невесело, лапу кота из руки выпускает и перемещает её на холку пушистую. Говорят, животные помогают с унынием справиться. Опыт показывает — нифига. Это вот животное — в уныние только глубже закапывает каждым своим словом. И снова урчать начинает, не пытаясь отстраниться. Неправильный какой-то кот: мурлычет, не шипит, поцарапать не пытается, даже разговаривает. А Шань неправильный призрак. Он даже тень — неправильная. Не оформился ведь ещё. — Я не освоился, не знаю здешних правил. И что делать тоже не знаю. — угрюмо говорит Шань. Говорит больше сам себе, а не коту. Ну потому, что если даже пет-терапия не помогает — он сам себя хотя бы успокоить должен. Не выходит. Потому что кот в голове у Шаня усмехается, подставляясь под руку, чтобы не только холку почесали, а ещё и бока пухлые. Шаню не жалко, он чешет его и слушает голос, который будничным тоном сообщает: — А правила тебе и не нужны — в мире теней надолго никто не задерживается. — То есть? Вопросы уже сами по себе с языка слетают, едва в голове сформировавшись. Вопросы, которых Шань предпочёл бы не задавать. Вопросы важные, которые его судьбу решают. И что-то Шаню подсказывает — хреновая у него судьба. Холодком по спине поднимающимся, пересчитывающим позвонки выступающие, подсказывает. Ладонями, взмокшими от нервяка постоянного, который расслабиться ему не даёт. Насмешливым чужим голосом, который клинится в подкорку: — А ты реально тупой. Умирают тени. Это же промежуточное состояние — ни жив, ни мёртв. А девать вас куда-то надо. Вот стражи девают. Куда-то. Шань стражей ещё не видел. Зато слышал о них достаточно, чтобы решить, что видеть он их ни за что не хочет. Ребята, которые приходят и устаскивают непойми куда, в принципе опасными считаются. Что в мире теней, что в мире живых. Шань раздумывает: стражам наверняка ещё быкующих теней не попадалось. И нарвутся же. Ей-богу, нарвутся, потому что Шань по-другому с плохими ребятами и не умеет. Шань только язык боли знает — с детства учили. — Откуда они приходят? — спрашивает и кривится, когда через него проходит человек, кота напрочь игнорируя. Это вот — вообще не прикалывает ни разу. Неприятно это, когда, не уважая личное пространство, тени пересекают. Не видят. Не слышат. А может, просто не слушают. — Они не приходят, тень. — Кот голову повыше задирает, когда ладонь на шею ему перебирается. — Они появляются. Живут незримо в мире теней и за каждой приходят рано или поздно. Под пальцами вибрация приятная ощущается. Успокаивающая. Но не настолько, чтобы забить на всё и тупо кота гладить. Шань хмурится, оглядываясь — дождь почти закончился, оставляя после себя реки на асфальте, рытвины в почве и потрясающий запах свежести. — Я слышал, что одну тень увели и она больше не вернулась. Куда их уводят? — Правильно слышал. Только вот куда девают — котам не известно. Теням тоже. Известно только стражам. Не советую я тебе им на глаза попадаться и тем более болтать. У меня от них шерсть дыбом встаёт. Опасные ребята. И в правду ведь почти дыбом — Шань чувствует. Когда кот говорит о них — щетинится машинально, даже не замечая наверняка. Бывает такое, когда о чём-то страшном и противоестественном вспоминаешь. Бывает такое, когда накрывает секундным воспоминанием и отпускает сразу же. А тело всё равно реагирует. Тело готовится шипеть, за жизнь сражаться. Тело на инстинктах поджимается всё и напряжённым становится, покрываясь противными мурашками. — Ты и других теней знаешь? — у Шаня тоже инстинкты. Они вопят, что выбираться из этого мира сраных теней поскорее надо. За шаманами бежать да за проводниками. Или просто бежать. Куда угодно, только бы подальше, желательно не останавливаясь. И не огядываться никогда. Только вот от проблем Шань не бежит. Он их лбом встречает. Иногда с ноги — смотря какого рода проблема. Мысли снова в кучу сбивает, теснит размеренным голосом, почти бесцветным и немного печальным: — Знал когда-то. Когда мелким был. Его увели. Всех уводят, тень. И тебя уведут. Шань ни разу не эксперт по черным странным котам. Но видит отчетливо, чувствует — этому сейчас не сладко. Когда он печаль внутри утаить пытается. А сам и не замечает, что урчать перестал на несколько секунд. Сам сейчас уставился в даль напряжённо. Сам вздрагивает, когда Шань говорит ему: — Можешь звать меня Шанем. А если я буду сопротивляться? И не если, а точно. Тут вообще без вариантов. Жизнь Шаню хорошие уроки борьбы преподала. Она вообще пиздатый учитель. И уроки у неё всегда жестокие, зато действенные. Кот взгляд на него переводит, а глаза его как будто изнутри зелёным подсвечиваются от внезапно выглянувшего вечернего солнца. — Девиант значит… — Кот довольно хмыкает. — Точно подружимся. У черного стража цепи есть для таких, как ты. Не выберешься, поверь. И Шань зачем-то верит. С цепями ему дел иметь не приходилось, как и со стражами. А им с Шанем. Поэтому тут ещё вопрос, кто кого удивит. Цепи — неприятно, но не смертельно. Куда хуже, если стражам и вправду утащить его удастся. И тут тоже вопрос, для кого хуже: для Шаня или для них. Проверять он этого не хочет. Поясняет, мягко на кота смотря: — Я со многим в этой жизни боролся, кот. Со стражами ещё нет, но если понадобится… — Сколько ты уже в мире теней? — кот перебивает его голосом слишком серьёзным. — Говорят, месяц. — так же серьёзно отвечает Шань. Он-то не помнит, как сюда попал. Авария была, а потом пустота и темень. И очнулся уже дома — думал, что сон страшный приснился. А оказалось, случилась жизнь. Оказалось, мама его уже месяц с лишним дома дожидается, чтобы отчитать. Оказывается, Тянь ждёт. — Хреново. — констатирует кот, точно ставит диагноз. Потому что такое же выражение Шань от доктора слышал, который проверял результаты его томографии. Ничего путного — просто «хреново». — Ага, аж бесит. — Шань соглашается, вздыхая тяжко. Надоело, ну правда. Это всё — надоело. Хочется спокойствия, хочется домой. Сначала к себе, а потом сразу же к Тяню. Остаться с ним хочется надолго. Честно — навсегда. — Хреново — времени у тебя мало совсем осталось. Словами кота как ледяной водой окатывает. Шань гладить его перестаёт. И чувствует себя паршиво, как больной прям, которому говорят: вам, милок, жить осталось всего месяц. И всё уже. Потому что — хреново. Шань спрашивает упавшим голосом, тихо совсем: — Сколько? Кот медлит. Смотрит пристально. Точно пытается понять что-то. А потом говорит мрачно: — Дней десять — не больше. И уже не месяц даже. И уже приговором настоящим. Уже всю надежду обрубает размашисто. У Шаня в глазах секундно темнеет, он моргает часто. И хотелось бы коту не верить. Но он зачем-то верит. — Шань! — позади через дорогу раздаётся детский крик весёлый, разрывающий тишину, повисшую по эту сторону. Шань оборачивается, машет рукой Цао Чан, которая по лужам скачет и его дожидается. Девчушка лучам солнца лицо подставляет, улыбается радуге, которую издали видно. А Шань кричит ей в ответ: — Стой там, я сейчас приду! — поворачивается и каменеет. — Кот, ты чего? Кот на лапы поднялся, вздыбился весь. Ощетинился. Глаза круглыми сделались, испуганными. Кот рычит в сознание ошалело: — Шань, это не тень…