Comatose

Бывает такое — нальешь кофе себе крепкий, густой. А он язык обжигает, горчит страшно и пить его вроде невозможно. Но ты усилием воли его тянешь, давишься до тошноты. А потом прямо под носом оказываются сливки. И с ними кофе уже не таким крепким кажется, не таким густым и почти даже не горьким. Вот так и с жизнью, которой Тянь давился и жить её не хотел. А когда Цзянь сказал, что у него останется — отпустило. Жизнь эту тягучую, плотной теменью охваченную, — светом своим разбавил, цвет ей придал, вкус мягче сделал. Потому что вместе с Цзянем, кажется, в студии пустой, дурным мраком охваченной, — солнце поселилось. Вон оно, из-под облаков выглядывает, стены мягким лимонным светом полосует. А вчера ведь ливень был. Вчера Тяня снова в сон клонило страшно, после того, как он из ванной вышел. И уже не до выставленной хрупким плечом двери было. Уже ни до чего — только бы до дивана добраться, укутаться пледом и обратно в сон провалиться. Обратно к Шаню. Сонный морок навалился мгновенно, но Шаня там не было. А Тянь ведь искал, по окрестностям бегал, словно ищейка, ловя его запах, который ощущался так отчётливо. Но он терялся то и дело, пропадал, а потом возникал с новой силой, точно Шань только что мимо прошёл. А в пустынном городе с тёмными глазницами окон — никого. Один лишь Тянь и его отчаянное, больное, животное желание Шаня найти. Один лишь его крик, разрезающий гробовую тишину. Одно лишь имя, которое с губ слетело, когда Тянь проснулся от острого толчка в лодыжку. Оказывается, Цзянь тоже беспокойно спит. Оказывается, даже у эльфов лесных кошмары бывают. Он по дивану метался, боролся с кем-то, придавленный сновидением, шептал, что не может больше, затихал и снова боролся до тех пор, пока Тянь его не растолкал. До тех пор, пока Цзянь глаза не открыл резко и тут же улыбаться начал. Улыбка эта пугала даже больше, чем его сон ужасный. Потому что не могут люди с такими улыбками от уха до уха просыпаться, всё ещё ощущая липкий страх, который после кошмаров за глотку держит. А Цзянь улыбаться начал, даже не поняв, что проснулся. И только тогда до Тяня доходить начало: это защитная реакция. Неправильная, страшная и впаявшаяся в Цзяня уже навеки. Он привык так. Привык о чужих кошмарах выслушивать. Привык о своих никому не говорить и прятать их под улыбками великолепными, ей-богу. Под улыбками почти искренними. Не знай его Тянь так хорошо — и не понял бы, что это фальшь, болью пропитанная. Но Тянь знает, понимает, видит. И ничего, кроме как руку на плечо ему уложить, не может больше. Потому что Цзяня воспоминаниями вмазывает, и о чём они — остаётся только гадать. Пойди разбери этих лесных эльфов с их сугубо личным — живым не выберешься. А он вот — выбирается. И из кошмара, и из-под руки Тяня, на ноги встаёт, потягивается сонно, как будто и не мучили его во сне. Волосы Тяню благородно взъерошивает и отходит. А потом кофе заваривает и Тянь долго косится на дымящуюся кружку, которую ему Цзянь приносит. Со сливками. Тянь ведь чёрным давиться привык, чтобы горечью рот обдавало, а у этого вкус мягкий. И у жизни этим утром — вкус немного мягче. Тянь нашаривает под подушкой телефон. Щёлкает блокировкой и фыркает, когда видит десятки уведомлений. И так знает — всем понравилась вечеринка. Хотя вечеринкой это и не было. Тяню просто компания нужна была, чтобы выпить. Большая такая компания, с которой он почти не пересекался. По крайней мере до тех пор, пока не упился до потери памяти. Пока не заперся в ванной… Желудок снова жалобно скручивает, и если бы Цзянь притащил ему горький кофе, к которому Тянь привык — его бы опять выполоскало. Грудную клетку изнутри холодом лижет от мысли дурацкой. От одной лишь, которая паскудно в голове крутится заевшей плёнкой. От той, где Тянь себя не контролирует, а Джу Аи голая. Самое обидное — Тянь даже не помнит, как она выглядит без одежды. Самое жуткое — потом ему приснился Шань. Тоже без одежды. Его он запомнил, ведь ощущения реальными были настолько, что Тянь ещё долго прийти в себя не мог. До сих пор не может, если честно, потому что уверен — это не просто сон был. Это было на грани реальности, на краю сознания. Это было по-настоящему. Ему и раньше Шань снился. Тоже голый. Но там и в помине таких ощущений не было, а тут… Тут нечисто что-то — Тянь уверен. Тут было что угодно, только не привычный сон. Тут был Шань — не из снов. Реальный Шань. И эта мысль не отпускает. Прожигает дыры черные, зияющие внутри, плавит беспокойство, с Аи связанное. Душит фантомными руками, которые Тянь так реально, — господи, реально — на себе ощущал. Отголоски тепла ещё остались. Чувствует он их. И губы Шаня на своих чувствует. Шероховатостью, убийственной мягкостью и жаром. Волнами урывисто-приятных и колких мурашек в тех местах, где руки Шаня касались — чувствует. И не просто они касались, а сминали, вжимали — синяки должны были остаться… Тянь смаргивает секундное желание подорваться в ванную, раздеться полностью и осмотреть себя. А потом понимает: нихера это не секундное желание. Это необходимость. Проносится мимо Цзяня, который около плиты с задумчивым видом стоит, постукивая указательным пальцем по губе нижней. Проносится в ванную, в которой двери нет — да и начхать, прямо на подходе ведь раздеваться уже начинает. Если Цзянь вдруг зайдёт, то что он, голых мужиков что-ли не видел? Видел. Как минимум в своих фантазиях. А о максимуме Тянь думать не хочет, потому что ревностью накроет основательно. Потому что никому к его лесному эльфу, кроме Чжэнси — прикасаться нельзя. Потому что этим чувством собственническим изнутри разъедает, стоит только кого-то другого рядом с Цзянем представить. И чёрт его знает почему. Но разобраться в себе Тяню не удаётся. Огромное зеркало в пол отражает его тело, доведённое до совершенства. С широким разлётом плеч и мускулатурой, которой любой позавидовать может. Ну, почти любой. С кожей пергаментной, очерченным прессом и чётким отпечатком пальцев у косых мышц с левой стороны. Потому что с правой никак не может быть. Правой Шань ему дрочил. А левой сминал как раз там, где багровеющие пятна наливаются. Тянь неверяще перед зеркалом застывает, проводит пальцами по отпечаткам и его тут же холодным потом прошибает: а вдруг не Шаня это следы? Вдруг… Нет. Да точно же нет. Не мог он с другим быть. С другой. И жаль, что вчера синяки эти не проверил — вчера ещё можно было определить, кто их ему оставил как напоминание. Вчера они ещё не расплылись сине-красным. Вчера ещё свежие были и чёткие. А теперь только гадать остаётся — сладкие это напоминания или горькие и тошнотворные. К глотке ком подкатывает, который Тянь старательно сглотнуть пытается. Пытается не думать о том, что в реальности было, потому что сон с Шанем и был его реальностью. Тянь хмурится, натягивает одежду, пока Цзянь его действительно голым в ванной не застал. Эльфы народ непредсказуемый и, как оказалось, очень сильный. А ещё, кажется, эльфы любят пожары устраивать, ведь из кухни гарью тянет. Как будто подожгли взмокшую тряпицу. Ну или саму кухню — от эльфов лесных ведь всего ожидать можно. Одна вырванная с корнем дверь чего стоит. Тянь быстрым шагом на кухню заходит, останавливается, приваливается к стене плечом и насмешливо за Цзянем наблюдает. Тот чертыхается, проклинает плиту электрическую, на которой он, видимо, прихватку оставил. Та прожжённая в раковине валяется, а на нее вода хлещет из крана. Цзянь волосы в хвост завязал, а они выпутываются, в глаза ему лезут. Он сдувает непослушную прядь, губы поджимает и помешивает лопаткой на сковороде тёмное что-то. Тянь мысленно перебирает продукты, которые у него в холодильнике были. И не то чтобы совсем себе не готовил — всё равно ведь не умеет. Так, пользовался доставкой из соседнего ресторанчика, когда голод пришибал спазмами в желудке. И нет в холодильнике ничерта, кроме недоеденной еды на заказ. Да и та наверняка уже пропала. На сковороде Цзянь бы разогревать её явно не стал. Или… — Что делаешь? — Тянь от стены отлипает, подходит к Цзяню сзади тихо совсем, ожидая, что напугать его сможет. Цзянь пугаться не желает, стоит и задумчиво пялится на угли, которые к сковороде новой, кстати, липнут. Запах, откровенно — не очень. Тянь тоже на неё смотрит и пытается понять, что Цзянь поджарить старается. А он ведь реально старается: на лбу испарина выступила, а взгляд прищуренный мечется от красного перца к душистому черному. Выбирает, чем бы исправить. Выбирает соль. Захватывает щепотку, изящно ею угли приправялет и выглядит при этом максимально сосредоточенным. Тянь фыркает, сдерживая смех, усаживается на столешницу, что рядом с плитой, включает вытяжку и отыскивает позади себя початую пачку сигарет. Не свою. Женские, тонкие — да и ладно. За своими тащиться не хочется. Хочется ещё немного за Цзянем понаблюдать, который снова за лопатку берётся, стараясь отодрать угли от дна сковороды. А она антипригарная. Была. Теперь её, кажется, вместе с углями выкидывать придется, потому что те намертво в неё впаялись. Цзянь сдаваться не собирается и ещё раз солит. Ну, чтобы уж наверняка выбросить. Отвечает, небрежно указывая пальцем на свой шедевральный промах: — Пытаюсь поразить тебя своими навыками профессиональной кухарки. Тянь не уверен, что ему еда даже от самых именитых поваров заходить будет после стряпни Шаня. Потому что она была его руками приготовлена. Потому что вкус её божественным был. Домашним таким, с нотками уюта, тепла и иногда, — всего лишь иногда, — слегка переперчённой. И даже это казалось идеальным. Всё в Шане идеально. У них совпадения по всем фронтам. И параллельные прямые прямо сейчас не могут пересечься. И Тянь надеется, что это ненадолго. Очень надеется. А ещё надеется, что Цзянь всё-таки поведает ему, что именно он готовит. Ну, потому, что на глаз уже не определить. — Это угли. — констатирует Тянь, откладывая пачку чужих сигарет. К чёрту. В кухне и так одной лишь гарью воняет, ещё и дыма от сигарет с явно дрянным табаком не хватало. Цзянь к нему поворачивается с недоумением на лице. Ещё раз на сковороду указывает, только уже лопаткой, которой угли отодрать не смог, и произносит вкрадчиво, точно ребенку объясняет: — Нет, это куриная грудка. — головой утвердительно качает, когда Тянь на сковороду щурится и голову на бок склоняет. Не-а. Даже вот так — с головой на бок — это на курицу ну совсем не похоже. Тянь готов спорить — это что угодно, только не грудка. Он скорее поверит в существование призраков, чем в это. Тянь напрягается — в призраков он ведь действительно сейчас верит. В рыжих и яростных. В тех, кто по ночам приходит и устраивает крышесносное дрочево среди морских волн. В тех, кто испаряется из рук сизой дымкой. В тех, кого теперь в каждом сне Тянь ждёт. — Нет, Цзянь. Это — угли. Кажется, ты пытаешься не поразить меня, а убить. Тянь смеётся уже в голос, когда Цзянь сдаётся, плиту выключает и лопатку в раковину скидывает. Выворачивает кран, останавливая воду и тоже улыбаться начинает. Тепло так улыбаться, расслабленно. Но что-то в нём проскальзывает. Отголосок сна. Быть может, отголосок этой проклятой вечеринки. Отголосок, в глазах его — потрясающих, песочных — печальный осадок оставляющий. Тянь уже порывается спросить. Узнать что с ним. Почему кошмары его преследуют. Ведь эльфы эти волшебные, лесные — не должны кошмарами страдать. И Цзянь, видя это, понимая, что Тянь сейчас спросит у него, тут же выдыхает шумно. Взгляд его почти умоляющим становится: только не сейчас. А лучше вообще никогда. Тянь застывает, в его немую мольбу внимательно вглядываясь. Застывает, потому что в мольбе страх мешается. И чего Цзянь боится — не расскажет. По крайней мере пока. Пока сам не решит. Пока страх его по рукам и ногам не скуёт оцепенением. Пока дышать будет совсем невозможно. Пока он задыхаться не начнёт — не скажет. Тянь только хмурится на это. А Цзянь поспешно отворачивается, лицо пряча. Говорит деланно непринужденно: — Закажем пиццу? — Определено. — Тяню только и остаётся, что сделать глубокий вдох. Выдох. Вдох. Дышать ему просто остаётся. Потому что с Цзянем дышится гораздо легче. А его вот от чего-то накрывает. И он вздохом захлебывается, когда Тянь неожиданно даже для себя произносит: — Шань мне снился и как будто прощался. Не понимает, зачем именно об этом заговорил, заставляя Цзяня резко на пятках развернуться. Вынуждая его взглядом полным ярости себя припечатать. Цзянь губы в тонкую линию сжимает, обдумывает что-то. Наверняка же себя успокаивает мысленно. И Тяня успокоить пытается: — Ты не думаешь, что это может быть, ну… — рукой взмахивает, пальцами щёлкает, вылавливая среди гари и шума вытяжки ответ. — Твоим подсознательным страхом? Говорить старается мягко, потому что знает, что Тяня сейчас чем угодно окончательно доломать можно. Цзянь скорее сам себя сломает, изгрызет всего, сожрёт внутри, чем близкого человека ранит. Чем просто так Шаня отпустить откажется. Чем признает, что Шань уходит. Он сглатывает шумно, дожидаясь ответа. Лоб потирает, шагает уверенно к столу журнальному, сметая с него сигареты да зажигалку, и возвращается, протягивая пачку Тяню. Знает, что ему сейчас дым в лёгких нужен. — Думаю. — отзывается Тянь, зажимая в зубах сигарету. — А ещё в детстве я думал, что быть взрослым круто. Я ошибался, Цзянь. Тянь вдыхает плотную смоль, травится ей. Травит себя мыслями о том, что Шань действительно мог так с ним прощаться. А потом вспоминает, что он велел его ждать. Но когда вернётся — не сказал. Как помочь ему не сказал. — И что ты предлагаешь? — Цзянь его слова на полном серьёзе воспринимает. Сигаретой затягивается и через зубы воздух тянет. Тянь ещё и сам толком не решил, что в такой ситуации делать. У кого помощи просить. Но инстинкты воплем исходятся: делай. Что угодно делай. Только на месте не сиди. И Тянь говорит то, о чём долго думал: — То, к чему люди бегут в моменты отчаяния. Гадалки, шаманы, медиумы — кто угодно, Цзянь. Цзянь молчит. Долго молчит, упорно стену взглядом невидящим сверлит. Почти таким же потерянным становится, как в момент пробуждения. Только без обескураживающей улыбки. А потом сигарету наполовину скуренную тушит, вжимая её в мрамор раковины с усилием. На Тяня смотрит серьёзно, подавлено даже слегка, и произносит: — Я не уверен, что тебе это понравится, но есть у меня один вариант.