Comatose

Казалось, мир с ног на голову уже перевернуться не может. Ну, просто потому что он и так уже вверх дном — неизведанный, неизвестный и немного, совсем чуть-чуть — страшный. А оказалось — может, да ещё как. Особенно когда слова кота черного, говорящего — по черепу расплываются фантомными откликами: это не тень… И вот уже мир теней в раздрае полном. Мир теней ещё опаснее кажется. Потому что у Шаня сердце в пятки ушло, когда он ещё раз обернулся, выцепляя взглядом Цао Чан. А кот щетиниться продолжал, шипеть. Кот сказал, что таких, как она — неприкаянными зовут. И неприкаянные почти такие же опасные, как и стражи. Неприкаянные к людям цепляются и все силы жизненные из них вытягивают. К людям ослабевшим, у которых со здоровьем не порядок. К тем, например, кто болеет. А таких в больнице много. Таких пять этажей целых с бесконечным множеством палат. И в каждой по четыре человека. Почти в каждой — потому что у Шаня не палата, а целая комната, где при случае и заночевать можно. Шань к девчушке помчался, рассказывая ей про срочные дела. Ещё немного подождать её попросил. И подходить к ней страшно было до онемевших кончиков пальцев, которыми Шань ей рукава поправлял, потому что те вверх сбились. Но кот сказал Шаню виду не подавать, что он знает. А Цао Чан как-то странно на него поглядывала, прищурилась в момент, когда он непринужденно рассказывал, что к Тяню пойдет. Как будто знает всё, но тоже в его игру сыграть решила — виду не подавать. А у Шаня дыхание сбилось, у Шаня даже мир теней с ног на голову. Потому что с пятилетками ему ещё бороться не приходилось. А видимо — придётся. Шань от неё уже на ватных ногах ушёл, подавая коту знак, чтобы за ним следовал. На улице уже по осеннему прохладно, несмотря на то, что солнце сегодня отчего-то яркое. Яркое и холодное, лучами сквозь Шаня просвечивает. Ловит блики в малахитовых глазах кота, который рядом совсем на траве ещё зелёной, местами выжженной, сидит. Шань щурится небу, лёжа на спине, руки в стороны раскинув. Тут нет никого, кроме них — ни живых, ни теней, ни мертвых. Шань не уверен, можно ли тут вообще мёртвых встретить. Возможно, мёртвым просто не нравятся парки, что около больницы — в двух кварталах всего. Но до мёртвых сейчас ему дела нет. Тут проблема посерьёзнее и ещё более неизведанная — неприкаянные. Если с первыми всё понятно — умерли же. То со вторыми разобраться нужно и побольше о них узнать. Как можно больше — точнее. Если уж собрался с чем-то бороться, то это что-то от и до изучить надо. А особенно слабые места, куда стоит бить первым делом. Пусть даже этот кто-то пятилетний ребенок. Девочка. Хуже расклада и быть не может. Шань проводит по траве рукой, пытаясь ухватить зелень ладонью. А она не ухватывается. Так, колышется еле-еле, точно на неё лёгкий ветерок подул. Незаметный совсем. Голову к коту поворачивает и спрашивает: — Что ты знаешь о неприкаянных? Шань, к примеру, — ничерта о них не знает. Слышал когда-то легенды от бабушки, которая их побаивалась. И всё время в доме жгла благовония с ладаном, чтобы неприкаянных отпугнуть. Бормотала себе под нос, что они живым лишь несчастья приносят. Легенды сходились на том, что они опасны. А почему — не говорили. На то они и легенды, что были размытые, рассеянные и на прямые вопросы не отвечали. Лишь намеками давали понять, что с неприкаянными лучше дел не иметь. А если уж возымели — никто уже не поможет. Но это к живым относилось. Шань ведь ни жив, ни мёртв. Сюда бы бабулю, которая о них много знала и много молчала. Она бы быстро всё по полочкам разложила. Но её в живых уже давно нет. А где её в мире мертвых искать — непонятно. Ведь этот мир тоже для начала найти надо. Искать его — смысла нет. Шань и так дней через десять все шансы имеет туда попасть, если магическим образом не умудрится шаманов да проводников найти. — Они энергией живых подпитываются — убивают их медленно. Видел людей, которые в депрессии? Кот ложится, подминая под собой траву, наблюдает с интересом за стрекозой, которая с цветка на цветок перелетает. А Шань думает. Вспоминает. О депрессии слышал, читал даже плакат, который в больнице около психиатрического отделения висел. Так, общая информация и ничего толкового. Ничего, что могло бы об этом диагнозе помочь больше узнать. Долго Шань около дверей стоял, а зайти так и не решился. Ему казалось, в том отделении даже пахнет по-другому. И люди там другие. Не совсем как те, которые в палатах для сердечников лежали или в отделении интенсивной терапии. Просто ничего Шань о психических заболеваниях не знает. А всё неизвестное, как правило, пугает. Хотя и его в свое время психом считали. Шань фыркает, головой качает отрицательно: — Нет. Забавно это даже было. Когда обходили стороной, потому что Рыжий и вправду психованным был. Не нравилось что-то — без разговоров в драку лез. Ну просто потому, что кулаками порой решать непонятки проще. Проще людей от себя так отпугивать, чтобы лишний раз не доставали. А в мире теней — не подерёшься толком. Ну, во первых — у теней и тел-то нет. А во вторых — с кем, бля? Явно уж не с котом, пятилеткой и стражами, от которых если и спасаться, то бегством. Кот вздыхает — не такого ответа он ожидал. Но говорит неторопливо, со стрекозы взгляда не спуская: — Они поначалу в порядке — люди как люди. А потом, когда неприкаянный к ним цепляется — тускнеть начинают, угасать. В каждом из нас, Шань, внутренний огонь есть. И все мы горим кем-то. Чем-то. Делом всей жизни, людьми, которых любим, хобби, которое радость приносит. А неприкаянные это у нас отбирают. Огонь внутренний гасят медленно, незаметно. И человек в свою тень превращается. А потом яростное желание себя убить испытывает. И убивает. Последние его слова отчаянный вдох вызывают, которым Шань захлёбывается. Про огонь ведь внутренний только в песнях да книгах пишут. Про него говорят часто и не знают, как по-другому объяснить это неугасающее чувство внутри. Это чувство, которым топит в моменты неконтролируемой нежности или необъяснимой радости. Которым Шаня топит, когда он про Тяня думает. И это у людей, оказывается, — отобрать можно. Отобрать и заставить их подыхать от бессилия. От пустоты внутри оглушающей. Теперь Шаню хоть немного понятны неприкаянные. Теперь Шаню ещё больше в больницу возвращаться не хочется, потому что Цао Чан одна из тех, кто ворует вечный огонь внутри. Кто убивает. — Так депрессия — это и есть неприкаянные? — Шань вдыхает поглубже запах древесной смолы. Сладковатый такой, терпкий — который парк охватил. Смола на коре ближайшего дерева собралась застывшими каплями, которые янтарём отсвечивают под щедрыми лучами солнца. И хочется как в детстве — собрать её пальцами, растереть между ними тягучую каплю и вдохнуть запах её, плавящийся от температуры тела. Хочется как в детстве — к маме в объятия и не знать ни о каких неприкаянных, о мире теней и говорящих котах. Хочется как в детстве — чтобы легенды оставались сказками, которыми бабуля только припугивала. Хочется как в детстве — не знать о значении слова депрессия. Потому что в детстве о таком не думаешь. А сейчас вот — приходится. И о депрессии, и о неприкаянных — с котом. Кот лениво ухом дёргает, провожая взглядом улетающую стрекозу. К Шаню поворачивается и говорит, прищурившись: — Точно. Не понимаю, почему люди ещё не выяснили это с их-то мозгами, с их возможностями. Они ведь так близко к миру теней. А не замечают ничего, не видят. Есть конечно и те, кто слышит. Шань застывает, хмурясь: есть те, кто слышит. Садится резко. Потому что — нет. Нету таких — Шань проверял. Орал во всю глотку, связки срывал. И его не слышали. Не могли услышать, потому что стена прозрачная между миром теней и миром живых — плотная слишком. Потому что сквозь эту стену не пробиться. Не докричаться. Не прикоснуться даже. Кот моргает медленно, словно ничего такого не сказал. Ничего, что могло Шаню так просто и быстро помочь. Потому что — просто у Шаня никогда и не было. Жизнь ему всегда сложности подсовывает. Всегда бороться заставляет. А тут просто так — кто-то его услышать может. Не верится в это. Не верится, но Шань всё же горло прочищает и, не скрывая возмущения, спрашивает: — Серьёзно? Кот, какого хера ты мне раньше не сказал? — А вот будешь знать, как шансы свои проёбывать, дубина. Ты сначала делаешь, а потом думаешь. Кот горделиво голову вверх тянет, словно чувствует, как лучи солнечные его обласкивают. Как переливаются на шерсти короткой, гладкой, чёрной. Как греют почти, потому что уже холодно. А Шань посмеивается неожиданно даже для себя. Потому что кот прав — Шань делает сначала, а потом думает. Это же на уровне рефлексов происходит. Само как-то получается. Это как в драке — когда мысли за телом не поспевают и оно движется само по себе, защищаясь. И рефлексы порой диктуют свои правила. И отпускает как-то сразу от слов кота. Как-то дышится легче, и всё не таким уж безнадёжным кажется. Как свет, прорезавший кромешную тьму, который надежду дарит. А в таких ситуациях, как у Шаня — надежда очень нужна. Без неё никак почти. Без неё только сдаться, а сдаваться ему нельзя. Мама ему эту слабость точно не простит, не поймёт, не примет. А Тянь и того хуже — за ним попрётся. И в этом Шань отчего-то уверен. Нельзя ему сюда, в мир теней. Тут стражи опасные ходят, да неприкаянные. Тут только с котом поговорить можно. Шань глаза рукой прикрывает и выдыхает почти расслабленно: — Кот, я ведь реально думал, что потерял свой последний шанс. Не просто думал — был уверен. Не просто уверен, а готов был бороться со стражами, с которыми по сути бороться нельзя. Готов был выгрызать свой шанс на спасение. Готов был ко всему самому худшему. А сейчас рассмеяться хочется. Сейчас кота прижать к себе на радостях хочется. И мигом побежать к тем, кто Шаня услышит. К тем, кто готов слушать. — Испугался? — кот лапу к его руке протягивает, касается мягкой подушечкой ладони. — Не за себя. — Шань сжимает её еле заметно. И снова греет. Надежда всё-таки невероятное чувство. Оно в огонь внутри Шаня — масла подливает. Заставляет его разгореться с новой силой. Заставляет его улыбнуться небу, которому недавно хмурился. Надежда — как радуга после ливня ледяного, как лучи солнца, которые разгоняют свинцовый настил туч на небосводе. К надежде Шань настолько не приучен, что она слегка диссонанс вызывает. У него куча проблем, и дней через десять, а может и меньше, за ним стражи явятся — а он улыбается лежит. И не абы как улыбается, а искренне. — А за кого? — интересуется кот, чуть когти выпуская от удовольствия, когда Шань свободной рукой холку ему почёсывает. — За человека, ради которого мне отсюда выбраться надо. Я пообещал ему, кот. Шань серьёзным становится предельно. Улыбка с лица сходит, точно и не было её. Действительно ведь — пообещал. И обещание своё сдержать должен, чего бы ему это не стоило. И Шань думает, что цена действительна высока будет. В мире теней нет волшебных плюшек от судьбы, которые та раздает заблудшим. — Кто ж такие обещания направо и налево раздаёт? — ворчит кот. — Глупая ты тень. Как по-твоему неприкаянными становятся? — Откуда мне знать? Я вообще ничерта не понимаю в этом блядском мире теней. — Шань не выдерживает. Не знает он. Об этом мире ничерта не знает. И знать, если честно, не хочет. Не хочет бороться с ним. Не хочет, чтобы его утаскивали не пойми куда, откуда не возвращаются. Кот недовольно поясняет, как ребенку, ей-богу: — Это те, кто пообещал что-то очень важное. А выполнить не успел. Это их удерживает в мире теней, толкает на убийства живых. Из-за груза они не могут уйти в мир мёртвых — слишком тяжелы для этого. Вот и слоняются по миру теней, жрут живых депрессией и тихой апатией, от которой если не подохнуть, то только и остаётся, что все глаза выплакать и в кучу себя собирать. — замолкает на несколько долгих секунд и продолжает уже печально. — Но полностью собрать себя уже невозможно. Так и теряют живые — части себя. А потом, под конец, — от них едва ли что остаётся. Шань слюну вязкую шумно сглатывает. Не хочет он неприкаянным становиться и людей убивать. Подло это и неправильно. Теперь своё обещание выполнить просто придётся — выбора нет. У Шаня в темах, которые Тяня затрагивают, вообще никогда по сути выбора и не было. Шаня жизнь перед фактом в тупую поставила: вот в это — ты влюбишься. Наслаждайся. И теперь уже даже не страшно признать: да, блядь — влюбился. По уши. По самое не могу. Быстро, искромётно и ярко. А потом так же искромётно проебался, когда в аварию попал. Шань хмурится, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Но воспоминания затёрлись, словно белые, прожжённые дыры на старой фотоплёнке, которую солнечными лучами засветили. Воспоминания начинаются с дома и уходят вглубь мира теней, откуда выхода пока не видно совсем. Воспоминания дополняются лишь словами врачей: кома. Шань цепляется за них, смаргивает адский поток мыслей, которые в голове роятся, точно пчёлы, что жалят поспешными выводами. Шань наконец спрашивает: — Кот, а к тем, кто в коме, неприкаянные могут прицепиться? Кот молчит долго. В даль смотрит, где лучи солнца наискось сквозь тучи пробиваются. Смотрит, словно вспомнил что-то, что сейчас болезненно в душе отдаётся. Что-то, что заставляет его сейчас Шаню помогать. И говорит убитым шёпотом: — Могут. Тебе сейчас нужно выяснить, не являешься ли ты её целью. Если да — тут даже шаманы и огромная удача не помогут. Тут уже всё. Только стражей ждать. Ждать Шань не согласен. И повторяет об этом коту — снова. Сам себе повторяет, чтобы не забыть. Чтобы ненароком не отчаяться. Встаёт, отряхивается чисто по привычке, хотя знает, что к теням пыль — и та не липнет. Договаривается с котом, что они завтра на этом же месте встретятся. И выдыхает еле заметно, когда кот соглашается. Когда нащупывает внутри себя ещё не погасший огонь. Когда понимает, что выбора у него нет. Кот тоже понимает, смотрит на него печально, когда Шань уходит прочь. Уходит в больницу, в которую возвращаться совсем не хочется. Пешком идёт, чтобы мысли в порядок привести. А они в порядок приводиться отказываются. Ещё бо́льшим потоком внутри черепа обрушиваются и давят на виски, точно пробить их пытаются. Два квартала и холл Шань минует быстро. Цао Чан нет на её привычном месте — на стуле для ожидающих, где Шань её нашел впервые. Нет её и около морга, откуда доносится еле слышная мелодия. Патологоанатом всегда музыку ставит ненавязчивую, когда ему работа перепадает. Неприятное чувство внутри ворочится — узлами желудок стягивает. Мурашками по позвонку вверх поднимается. Остаётся на пальцах онемением проклятым, когда Шань в дверях своей палаты оказывается. Туманит разум паскудным воем, потому что он видит Цао Чан, которая над его телом нависла. Прямо так — в воздухе, в полутора метрах от тела Шаня. Волосы её светлые разлетаются паутиной, а изо рта вырывается дымка почти кристаллическая, с прорезями фиолетовых крапинок. Дымка от его тела — ей переходящая. — Цао Чан… — он выдыхает бессознательно. Выдыхает и не может даже пошевелиться, потому что страхом по рукам и ногам сковало. Не помогают даже рефлексы, которые всю жизнь контроль над телом брали. Которые были быстрее разума. Которые спасали. Она вздрагивает, поворачивает голову к Шаню — медленно. Поток кристаллический прерывается и рассеивается в воздухе, точно и не было его вовсе. Цао Чан произносит вкрадчиво детским голосом, который теперь грубым и глухим кажется: — Ты ведь узнал, что я не тень, не так ли?