Comatose

Тут пахнет благовониями. Пахнет жжёным бамбуком и полынью. Горьковатый запах царапает носоглотку и Тянь не выдерживает — чихает. Тихо совсем, зажав нос. Чтобы не нарушать тишину, которую разрезает звон музыки ветра с медными колокольчиками на двери. Цзянь деловито осматривается, когда они внутри оказываются. Волчком крутится около Тяня, рассматривая странного вида мешочки, развешанные над входом. Они холщовые, мелкие совсем — там больше пригоршни ничего и не поместится. От них травами высушенными веет. Тянь вдыхает поглубже, вычленяя среди запахов мяту, мускат и что-то неуловимо-мягкое, что до головокружения лёгкого — голову туманит. Тут всё в красном цвете. Даже деревянный шкаф, в котором склянки мелкие стоят — и тот из красного дерева. От ароматических палочек, что на столе круглом, — сизой дымкой туманит потолок невысокий. — Постойте у входа, мальчики. Мне вас сначала почистить надо, — Из подсобки слышится глубокий, огрубевший от табака женский голос. Тянь вглядывается в темноту дверного проёма, пытаясь угадать, как она выглядит. Судя по голосу — молодая. С угадыванием у Тяня всегда были проблемы. Так и сейчас он, смутившись, глядит на невысокую женщину, которая появляется и, не обращая на них внимания, открывает шкаф, гремит склянками. Она в цветастом платье в пол, где тоже красный преобладает. С шевелюрой совершенно непонятного цвета — не то седой, не то пепельной, — собранной в тугой пучок. В него цветы вплетены, которых Тянь никогда в жизни не видел. Красивые, яркие, украшают её худое лицо, тоже красивое. Не смотря на возраст — почти без морщин, но руки её выдают. Руки испещрены линиями и коричневатыми пятнами. Руки ухоженные — с маникюром. Она выуживает из шкафа бутылёк темно-зелёный. Вчитывается в него, щуря глаза. Головой утвердительно кивает, отставляет его на стол и снова в шкафу роется. — Госпожа Лиджуан — лучшая. Просто поверь мне. — шепот Цзяня на самое ухо мурашками проносится по предплечьям. Тянь, на женщину засмотревшись, про него совсем забыл. Забыл, зачем сюда пришёл. Забыл, что Цзянь вместо того, чтобы пиццу заказать — принялся Би вызванивать, говорил с ним долго. Говорил, от Тяня подальше отойдя. Говорил почти шёпотом. А потом, к Тяню повернувшись, велел собираться как можно скорее. И сюда притащил, утверждая, что она невероятная. Невероятная — да. Невероятно проворная, со взглядом цепким, которым она глядит на бутыльки, набирая всё больше. Вон, на столе уже их целых пять. — Где ты её вообще нашёл? — Тянь спрашивает тоже шёпотом. Цзянь склоняется у порога. С ноги на ногу переминается, точно ему не терпится к столу пройти. За действиями женщины даже не наблюдает — не интересно ему. Пальцем подцепляет мешочек холщовый, заставляя его качнуться взад-вперёд. Прихватывает медные полые трубочки музыки ветра следом и отвечает, как само собой разумеющееся, подёргивая плечами: — А её искать не надо. Она сама кого хочешь тебе найдёт. Тянь ещё раз на неё глядит. Больше похожа на слегка поехавшую тётку, которая молодится отчаянно. На обычную такую тётку в необычной одежде и с необычным пристрастием ко всему красному. Она бормочет себе под нос что-то неразборчивое и из каждой склянки по капле добавляет в небольшую деревянную чашу. Присматривается к содержимому, поднося чашку к носу. А потом и вовсе окунает туда указательный палец с длинным ногтем, выкрашенным в яркий жёлтый — пробует на вкус. Прислушивается к ощущениям и ещё раз головой утвердительно кивает. Поворачивается и расплывается в умильной улыбке: — Цзянь, мальчик мой! — её голос громовым раскатом по комнатушке проносится. А сама она проворно к ним приближается с чашей в руках. Смотрит на Цзяня как на старого знакомого. С ног до головы его оглядывает, улыбаясь ещё шире. Зубы у неё для женщины преклонного возраста — потрясающе белые, ровные, без налета жёлтого, который Тянь ожидал увидеть. Пальцы длинные, с выпуклыми суставами, — увешены кольцами с камнями. — Госпожа Лиджуан, — Цзянь шутливый поклон ей отвешивает. — Приятно вас видеть. И ему действительно приятно. Он от счастья светится весь, точно лучится изнутри. Он с благодарностью на неё глядит. И Тянь понимает, что этих двоих связывает гораздо больше, чем обычное знакомство. У этих двоих целая история, о которой Цзянь никогда не рассказывал. И на него это так не похоже, господи. Его же не заткнёшь порой. Он о чём только не рассказывает. О чём только не знает. Что только не пережил. И о некоторых моментах своей жизни — упорно молчит. Вот об этом, к примеру. О такой ополоумевшей знакомой — никогда не упоминал. Она щурится, присматривается к нему, а потом в грудь Цзяня пальцем с упрёком тычет: — Я велела тебе больше сюда не возвращаться, паршивец! А ты мало того, что сам вернулся, так ещё и этого несносного мальчишку мне притащил. Указывает на Тяня, который ещё голоса подать не успел, а уже удостоился звания несносного мальчишки. Тянь фыркает — давно его так никто не называл. Давно о нем в таком насмешливом тоне никто не говорил. Цзянь чуть виновато на нее смотрит, но улыбаться не перестает. Греет её своей улыбкой потрясающей. Греет ею Тяня, который под лучи личного солнца попал. Губы поджимает озадаченно, а потом выдаёт: — У меня не было выбора. Он стоит тут в своей дурацкой футболке с нелепым принтом банана и руками разводит. И в этой обстановке, магической совершенно, где пахнет травами и жженой полынью, от которой головокружение усиливается с каждой минутой — он совершенно точно теперь на лесного эльфа похож. Ему только колчана со стрелами за спиной не хватает и лука, на плечо небрежно закинутого. Женщина неожиданно насмешливо фыркает, косится на Тяня, точно мысли его прочла, и снова взгляд на Цзяня переводит. Мешает двумя пальцами жижу в чаше, на цыпочки приподнимается, всучая её Тяню, который с интересом за этой парочкой наблюдает. Она горячей кажется, прогретой. И пахнет от неё адской смесью эфирных масел, топлёной смолы и хвои. — Ну раз вы сюда заявились, то выбора действительно не было. Постой спокойно хотя бы секунду! — госпожа Лиджуан удерживает Цзяня, который уже извертелся весь, за подбородок, пока она его лицо обмазывает пахучей дрянью. — Смирно, мальчик. Тебя что, не учили этому? — Не до того было. — Цзянь морщится, прикрывая глаза. Она приближается к Тяню и встать на носочки — тут явно не поможет. Он поджимает губы, нехотя наклоняется, когда госпожа Лиджуан деловито смачивает пальцы другой руки. Даже не стряхивая лишних капель — тут же в круговую овал лица обводит. Смесь действительно адская — кожу жжёт холодком. И через несколько секунд уже легче становится. Незаметно почти, если в расчет не брать убийственного запаха хвойного леса. Если прикрыть глаза — кажется, что там и оказался. Тянь так и делает. Глаза прикрывает на пару секунд, вдыхает аромат, который мысли все туманом охватывает. Который утягивает за собой куда-то далеко. За пределы этого места, что в жилом районе, среди лавочек с побрякушками затесалось. За пределы сознания. За пределы этого мира, в котором Тяня мало что держит. Он чувствует острый тычок в ребра, который волоком, как сквозь толщу воды его вытягивает. Морщится, глаза открывая. Ловит на себе ошарашенный взгляд Цзяня, который обеспокоен чем-то. Ловит себя на мысли, что из реальности выпал на какое-то время, потому что его действительно куда-то утягивало, а он и не противился. Госпожа Лиджуан языком цыкает, качает головой, неодобрительно на Тяня поглядывая, а сама, чуть голову повернув, Цзяню отвечает: — Полгода уже прошло. Надо же. — она указывает на три стула, что в круговую у стола стоят. — А кажется, целая жизнь. — Цзянь произносит как-то слишком уж опечаленно. Но тут же от печали отмахивается, как от надоедливой мошкары, улыбается Тяню тепло и проходит вперёд. Тянь только когда к столу подходит вслед за Цзянем, замечает, что скатерть золотыми иероглифами испещрена. Неизвестными, загадочными, точно из другого мира. Из мира, от Тяня сокрытого. И в тот мир верить очень хочется. Потому что там где-то Шань. Тянь бы ни за что не поверил даже себе, если бы ощущения от его рук, губ, кожи теплой — на собственном теле не остались. Он по ходу совсем от горя поехавший, если позволил Цзяню себя к гадалке притащить. Наверняка ведь к шарлатанке очередной, которых сотни по городу. Наверняка ведь она будет общими фразами говорить, сделав голос пострашнее. Ну, чтобы Тянь атмосферой проникся. Он садится за стол, сцепляя руки в замок. Скептически на Цзяня поглядывает, который восторженно рассматривает полотна, что на стенах висят. На одном из полотен тигр, словно живой. На другом — дракон черный, с чешуёй, переливающейся в свете луны. А третье Тяню рассмотреть не удаётся, потому что госпожа Лиджуан напротив них усаживается и изучающе на Тяня смотрит. Долго смотрит. Глаз с него не спускает, а у Тяня от взгляда этого внимательного — дыхание слегка сбоит. Глаза у неё серой дымкой подёрнуты. Из них насмешливость выветривается, точно её резким порывом ветра разогнало. Остаётся только живой интерес, настороженность и серьёзность тотальная. — Опять мне похищенных несносных мальчишек искать прикажете? — она прекращает Тяня взглядом буравить и на Цзяня с укором глядит. Тот плечами пожимает. Губу закусывает, раздумывая, как бы ей правильнее информацию преподнести. Начинает неуверенно: — Почти, видите ли… — стопорится, вдыхая поглубже. — Тут ещё более запутанная история. Наш друг… Госпожа Лиджуан головой отрицательно качает. Руку приподнимает, останавливая его. И Цзянь, обычно болтливый — тут же затихает, как по команде. Она чуть голову вверх вздёргивает, искоса на Тяня поглядывает. С интересом. С ещё большим, чем прежде. Говорит мягко, точно успокаивает: — Не друг, Цзянь. Называй вещи своими именами. Тебе рыжее пламя как брат. А ему вот, — на Тяня наманикюренным пальцем тычет, — шанс на долгую и счастливую жизнь. Тянь вдохом захлебывается, да так и застывает с приоткрытым ртом. Сердце удар за ударом предательски проёбывает. Потому что пламя рыжее внутри разгорается, лижет нутро жаром. Потому что пламя рыжее — у него жидким огнём по венам. Потому что пламя рыжее в сердце топит тревогу. Потому что пламенем рыжим на костях имя Шаня выжжено. Под кожу вшито уже давно и навечно. Тянь сглатывает шумно, на Цзяня смотрит, который, кажется, ни капли не удивлен. Он только головой в подтверждение качает. — Как вы… — Тянь на выдохе произносит, хмурясь. Ну мало ли как узнала. Мало ли — Цзянь рассказать ведь мог. Мало ли — догадалась. Мало что ли старых сбрендивших старух вот так голову доверчивым эльфам, вроде Цзяня, пудрят. Мало что ли таких же пламенно рыжих как Шань по земле ходят. На самом деле мало. Тем более в Китае. — Ты слишком громко думаешь. — госпожа Лиджуан на предплечье Тяня руку укладывает горячую, улыбается ему мягко. — И не такая уж я старая для сбрендившей старухи. Мне всего лишь… — она задумчиво палец к губам подносит, кокетливо ресницами хлопает, а потом смеётся. — Ох, сама уже не помню. Ну и молодежь пошла. А Тянь ахуевает. Только что ведь этими же словами о ней подумал. А теперь краснеет как пятиклассница, ей-богу, под её насмешливым взглядом. Потому что да — стыдно. А она, кажется, читает мысли. И не просто читает, а ещё и озвучивает их. Цзянь тут же прыскает смехом, толкая Тяня в бок. А Тянь на это даже внимания не обращает. Ошарашенно пялится на госпожу Лиджуан, моргает часто. Ну потому что — как в это вообще поверить можно? Ну вот — как? Это же нереально просто. — Я же говорил тебе — она потрясная! — Цзянь ей руку протягивает, а она ему по ладони шлёпает своей. И сейчас точно на девчонку молоденькую совсем становится похожей. Когда вот так самозабвенно хохотом, чуть схваченным хрипотцой, заходится и Цзяню подмигивает. А Тяню стрёмно становится — теперь при ней и подумать толком нельзя. Ведь она в голову залезет, всё там перероет, выкопает самое нужное и снова озвучит. — Так это она помогла тебя найти? — Тянь заметно напрягается. Потому что лесного эльфа похитили. И не абы кто, а люди группировки, которую в пух и прах Чэн разнёс. Разнёс он её после того, как Цзяня высвободили из заброшенной промзоны. А кто велел разнести — так и не сказал. Не сказал, как похищение Цзяня вообще связано с ним: «Тянь, не лезь в эти дела. Оно тебе не надо. Радуйся, что друга спасли и не задавай лишних вопросов — всё равно не смогу на них ответить». И на этом всё. Больше ни слова из Чэна вытянуть не смог, как бы ни старался, какие бы вопросы не задавал — ответ всегда был один: не лезь куда не просят. Сам Цзянь об этом тоже едва ли говорил, всё отшучивался: всё как в лучших боевиках было. Только вот проблема — в лучших боевиках вымысел. А просто так эльфов лесных не похищают. Тянь впервые к этой теме так близко подобрался. И сейчас еле сдерживает себя, чтобы не спросить у госпожи Лиджуан напрямую: кто, зачем, почему именно его? — Да. Если бы не госпожа Лиджуан — я бы тут уже не сидел. — Цзянь головой кивает. Да так и сидит, опустив её низко совсем. У него волосы на лицо спадают невесомыми светлыми прядями. У него дыхание сбоит. Он нервно губу закусывает. И тихим совсем становится под жалостливым взглядом госпожи Лиджуан, которая вздыхает и произносит серьезно: — Не будем о грустном, мальчики. У меня тоже не было выбора, Цзянь. — она нетерпеливо ногтями по столу постукивает. — Я, быть может, вообще этот дар получила, чтобы тебя найти. Цзянь фыркает тихо и голову поднимает. Волшебный он всё-таки. Потому что о своих проблемах быстро забывает. А может, просто упихивает их подальше и внимания не обращает на то, как те паскудно скребутся внутри. На свои не обращает, а к другим, вот к Тяню, например, — на помощь всегда приходит. И остаётся до последнего. — Так это к вам обратился мой брат? — Тянь произносит, только убедившись, что Цзянь в порядке. В относительном, потому что после похищения — ну никак не может быть порядок. Потому что паранойя развивается. Потому что Цзянь ещё месяц не мог из дому в одиночку выйти и у них правило негласное установилось, что кто-то из троих за ним обязательно заходить будет. Чаще всего заходит Чжэнси. Реже — Тянь с Шанем. А теперь Цзяню и вовсе одному быть не обязательно. Госпожа Лиджуан открывает ящик стола, копошится в нём, доставая трубку с табаком, уже в ней утрамбованном. Чиркает зажигалкой и, даже не боясь обжечься, с грацией проводит искристым огнём по поверхности. Раз. Затем второй. Пыхтит, раскуривая. А потом уже нормальную затяжку медленно делает и с удовольствием откидывается на спинку стула. Комнату тут же полонит сладковатый запах свежевыпеченного печенья с нотками ореха. А её саму окутывает плотный дым, который она рукой рассеивает. Указывает на Тяня мундштуком и говорит, усмехаясь: — Бери выше, мой хороший. Я к нему. — на Цзяня хитро смотрит, голову чуть на бок склоняя. — У Цзяня тоже дар есть необычный, только он о нём почему-то никому не рассказывает. Видит ведь людей, как на ладони. Чувствует их. К нему притягивает хороших людей, точно магнитом. Вот и меня притянуло да не отпускало, пока его люди твоего брата не обнаружили на складе. А твой брат, кстати, — тот ещё сухарь! У Цзяня щеки пылают красноватыми пятнами и улыбка от уха до уха. А Тянь не может остановить себя, чтобы под её лучами не греться. Цзянь ведь действительно в людях их суть углядеть способен. Он первый на сближение с Шанем пошёл. Да ещё и после того случая, когда Шань Чжэнси по голове камнем зарядил. Неслыханное дело: обидчика, на которого Цзянь волком смотрел — принимать. А он взял и принял. Усмотрел в Шане то, чего никто не видел. Углядел то пламя яростное, которое в радужке путается. Заметил натуру добрую, тёплую, которую Шань за вечными оскалами и хмурой складкой у бровей прятал. Тянь тогда только и мог, что пальцем у виска покрутить: не суйся ты к нему, он же псих. А потом со временем и сам стал замечать — Рыжий добрый на самом деле. Только никому об этом не рассказывает. Не показывает. Не хочет. — С тонкой душевной организацией. — Цзянь вытягивает указательный палец горделиво. Говорит о Чэне так, словно знает его. Да они виделись-то всего пару раз от силы. А он уже о нём знает всё, как будто десяток лет знакомы. И не просто знакомы, а всё это время — неразлучно провели. Ну точно — магия. Чэн действительно сухарь, если его не знать. Если не догадываться, что за маской нерушимой, почти из бетона отлитой, — кроется человек с трудным прошлым. Чэн при Тяне тоже марку держит — старший брат, как-никак. Но иногда все маски снимает и снова самим собой становится. Но это редко. Это случай — из ряда вон. Это только на могиле у мамы случается. Раз-два в год, не больше. — Пока до его души дойдёшь — все ноги о барьеры да маски сломаешь. — госпожа Лиджуан мысли Тяня словами своими подтверждает, коротко головой кивая. — Это ты у нас тонкую душевную организацию замечаешь. А остальные видят в нем сухаря. И права она. Говорит тоном весёлым. Говорит так, точно тоже Чэна давно знает. У неё из тугого пучка цветы чуть выпутались. И Тяню только кажется — они ещё ярче стали, раскрылись, расцвели. Она на Тяня испытующе смотрит. И он понимает — пора. Пора ей рассказать. Все от и до поведать. Вплоть до сна, без подробностей. Вплоть до фантомных откликов рук Шаня на теле. Вплоть до следов, которые он оставить мог. И рассказывает. Рассказывает взахлёб, быстро, уверенно. Не замолкая ни на секунду. Рассказывает так, словно от его слов жизнь Шаня зависит. Рассказывает, буравя невидящим взглядом стену. А когда уже порывается встать, чтобы отпечаткок на косой мышце показать — глядит на госпожу Лиджуан. Она бледной стала. Она трубку звонко на стол откладывает. У неё взгляд почти безумный, тёмный — со зрачками до предела расширенными. Она произносит губами синюшными: — Я чувствую тут дух. Но это не твой возлюбленный. Другой кто-то. Это девочка. Маленькая совсем.