Comatose

Оцепенение, сковавшее тело, отпускает не сразу. Не сразу Шань понимает, что вообще тут происходит. Не может поверить в то, что этот ребенок, которому всего лишь пять — пытается лишить его внутреннего огня. Не может понять, как оно вообще всё так вышло. Потому что уже привязался к ней. Привык заботиться и поправлять хвостики, касаясь мягких, тонких волос. Взял на себя ответственность за неё. За пятилетнюю девчушку, которая была напугана. Которая нуждалась в защите. Шань не может поверить в то, что сейчас сам нуждается в защите. От неё. Цао Чан всё ещё над его телом парит. В глазах её печали столько. Мольбы немой. В глазах её отчаяние плещется. В глазах нет злобы. Нет былого блеска, который детские взгляды чистыми и бесхитростными делает. Есть принятие неотвратимого. Есть усталость тотальная, которая пятилетнему ребенку неведома. Есть маленькая девочка со взрослыми глазами. Шань медленно шаг вперёд делает, глаз с неё не спуская. Её, кажется, тоже оцепенение охватило. Она зависла в воздухе обездвиженная. Только волосы всё ещё лёгкой паутиной, словно наэлектризованные, — в воздухе парят. Только взгляд с Шаня на его тело мечется. Писк аппаратов по перепонкам бьёт в этой оглушительной тишине. Даже в коридоре всё стихло. Весь мир окончательно остановился. — Прочь от моего тела! — Шань шипит со злом, которым от макушки до пят простреливает. Шань ещё один шаг делает. Чувствует, как руки треморить начинает. Чувствует, что от обиды задыхается. Чувствует, что заорать на неё хочется. Заорать и спросить: почему ты? Почему именно ты? Заорать — потому что кажется, что она его не услышит. Она — чертова неприкаянная, которая убивает медленно и незаметно. Та, которая к себе привязала буквально за пару дней. Та, которую пригреть хотелось и убедить, что всё в порядке будет. Даже если не будет. Потому что Шань рядом и Шань на её защиту всегда встанет. Сейчас ему приходится защищать себя. Цао Чан опускается на пол беззвучно, руки приподнимает, показывая Шаню ладони. Стоит на месте. Испуганная. Дышит часто и что сказать словно бы не знает. Рот приоткрывает, а потом снова его захлопывает. Улыбается болезненно, качает головой отрицательно, шумно сглатывает и, рук не опуская, говорит вкрадчиво, голосом изломанным: — Это не то, что ты думаешь. Шань фыркает возмущённо. На тело свое тычет и слова подбирает долго. Потому что сказать он хочет много. А в голове пусто совершенно. В голове мир опять с ног на голову уже в который раз. И это уже больше сплошные мёртвые петли напоминает. Это уже больше на фильм ужасов похоже, чем на страшную сказку. Это — уже больше не кажется Цао Чан, которую он знал. Которой вытирал с пухлого, румяного личика слёзы. Она смотрит на Шаня убийственно трогательно. Вздыхает безнадежно, когда Шань вопрос задаёт резким тоном: — Тогда что это? Цао Чан указывает на кресло: — Присядь. Я хочу с тобой поговорить. Подходить к Шаню она не решается. А Шань себя останавливает, чтобы действительно не скатиться в крик. Чтобы не скатиться по стене, в которую его толкает, когда он неосторожно шаг назад делает. Зажмуривается, потому что Цао Чан из воспоминаний — нежная, трогательная, маленькая. А та, что напротив — взглядом убитым на него глядит, закусывая губу нижнюю с силой. Морщится, точно от боли, и продолжает на кресло указывать. Шань по стене голову перекатывает, глаза открывает, перед которыми черные точки расплываться начинают. — Что это сейчас было? Эта дымка... — он неопределенно рукой взмахивает, не зная как объяснить что видел. Видел дымку. Видел кристаллические всполохи фиолетового. Видел то, что объяснить даже в мире теней — невозможно. Видел то, чего видеть не хотел. Не должен был. — Шань. Присядь. — Цао Чан просит тихим голосом. Голосом разодранным, точно её связки все в клочья. Точно она кричала долго от несправедливости, которой сейчас Шаня топит. Он даёт ей шанс. Один лишь — высказаться и покончить с этим. Прогнать её. Из палаты. Из своей жизни тени. От своего тела. Просто куда угодно — только бы подальше. Потому что у Шаня всё шансы есть таким же неприкаянным стать, её ошибки повторить. Потому что — она тоже когда-то была человеком. Ребёнком. Тем, которого Шань в холле встретил. Тем, кто в одиночку чёрт пойми сколько в этой больнице провел, пытаясь выжить. Тем, кого наверняка мучает делом так и не выполненным. Он отпускает себя — скатывается по стене на пол. Шаня диссонансом кроет. У Шаня внутри злобу топит пониманием. У Шаня внутри жилы рвёт желанием снова Цао Чан успокоить, потому что в её глазах по-детски больших и светлых — ей-богу, раскаяния через край. — Да с какого рожна вообще? — собственный голос в грудине вибрацией отдаётся. Дрожит, как и руки, которые Шань не знает куда деть. Он хватает похолодевшими пальцами эглет, ногтем по нему скребёт. Хмурится Цао Чан, которая тоже садится, подпирая спиной противоположную стену. Взгляд у нее затравленный, в пол упёрся. Ресницы светлые чуть подрагивают. Она делает глубокий вдох и говорит на выдохе, всё ещё в пол смотря: — Я неприкаянная, да. Ты ведь уже знаешь. И я не пытаюсь тебя убить. Шань по привычке хлопает себя по карманам в поисках сигарет и только тогда понимает: он тень. Тени не курят. А закурить сейчас жутко хочется. Он ведь неправильный призрак с совершенно иррациональной никотиновой ломкой, которой всё тело пронизывает. Шань отвлечься пытается, смотря на мониторы, слушая повисшую в воздухе напряжённую тишину. Пытается заставить себя не скатываться в чувства, а головой холодной думать. Но думать едва ли получается, потому что перед глазами всё ещё та дымка кристаллическая. Из его тела — в её. — Я не знаю, что видел, но это явно не норма, Цао Чан! Она вздрагивает, когда Шань тишину режет голосом охрипшим. Он тут же глотку прочищает, но вряд ли это поможет. Тут вообще ситуация патовая. Шань не знает, как себя вести. Потому что злиться отчего-то совсем не получается. Получается сидеть на полу напротив Цао Чан и видеть в ней ребенка, а не неприкаянную. Видеть в ней хрупкую девочку, которая ждёт маму в зале ожиданий. Которая нервно хвостики на голове поправляет. Которая на него, наконец, взгляд поднимает, хмурится и почти в крик срывается: — Глупая ты тень! Я действительно та, кто может убить. — голос её силу теряет, искажается хрипом. — Я в этой больнице уже сорок лет. Знал бы ты, как мне всё это уже надоело. Пффф. — Цао Чан сдувает челку со лба, прикладываясь затылком о стену, смотрит на Шаня устало из под полуопущенных век. — Я нечисть, которая только и может, что подпитываться чужой энергией. Она руками разводит, точно душу перед ним открыла. И ведь правда — открыла. Нараспашку. И теперь ёжится под изучающим взглядом Шаня. Под взглядом хмурым, который подвох ищет. И не находит. Она перед Шанем опустошённая. Она перед Шанем адски уставшая. С глазами взрослыми. С телом ребенка. И с фатальным пониманием: это конец. Шань ещё раз её слова у себя в голове проговаривает. Стопорится, прищурившись. Спрашивает, инстинктивно вперёд подаваясь: — Погоди-ка, сорок лет? И не хочется в это верить, а вот — верится. Все эти сорок лет у неё в глазах отражаются осознанностью, усталостью зверской и печалью, убивающей в них отголоски жизни. Убивающей в ней ребёнка. — Шань, выслушай меня. Просто выслушай и поймёшь. — она не просит. Умоляет. Она лоб потирает, сметая с него волосы светлые. Она в глаза ему смотрит. И Шань понимает, что выслушает. Каждому нужен тот, кто услышит. Кто поймёт. Даже нечисти. Хотя бы на минуту. Всего на минуту. — Одна минута, Цао Чан. — Шань выдыхает тихо и потирает лицо усиленно. И сам не верит, что позволил ей говорить, а не прогнал. Но перед ним ведь девочка, которая сорок лет боролась за выживание. Которая тоже знает что такое беспрерывная борьба. Которая говорит: — Что, думаешь, я хотела тебя убить? — она хмыкает печально, на Шаня глаза полные слёз поднимает. — Я устала. Ты даже не представляешь насколько. Я только и могла, что смотреть на людское горе. Только и могла, что тихо помогать уйти тем, кто действительно этого желал. Под конец она всхлипывает, давится словами, которые потоком вырываются из дрожащих губ. И это не похоже на хорошую игру. Это похоже на жизнь в мире теней, длиной в сорок лет. Это похоже на оглушающее одиночество. Это похоже на отчаянную попытку вскрыть грудную клетку наживую — чтобы ещё более открыто, ещё более искренне, ещё более бесстрашно. Это похоже на исповедь перед гибелью, которая каждому так нужна. Даже нечисти. Тем более нечисти. Цао Чан носом шмыгает, утирает покрасневшие глаза, сметает со щек крупные слёзы, которые их полосуют. А палата как-то слишком быстро в сумерках тонет. Свет от панели реанимационного аппарата — мягким синим рассеивается. С улицы слышен вой сирены скорой помощи. А тут лишь всхлипы и судорожные вдохи, которыми Цао Чан лёгкие набивает. Тут лишь одно отчаяние, на двоих поделённое. Потому что Шань в мире теней — всего ничего находится. Каких-то несколько дней. А она лет. Четыре десятка. Тут кого угодно жрать начнёшь, только бы выпустили из этого поганого места, где шатаешься как неприкаянный. Шань хмурится: так вот почему их неприкаянными зовут. Он только сейчас это понял. Только сейчас осознал, насколько такой нечистью быть страшно. — Да какой придурок вообще пожелает умирать? — Шань на своё тело кивает и губы пересохшие облизывает. Он вообще не планировал. Ни помирать, ни в мире теней оказываться. Да только не спросил у него никто. Цао Чан вздыхает судорожно, как будто услышала нечто несуразное. Косится на Шаня с прищуром. А потом головой качает отрицательно. Во взгляде меняется, ещё более опечаленной становясь. Борется с новым приступом подкатывающих слез, которые на глазах наворачиваются. Сглатывает шумно, ещё раз по щеке рукой проводит. — Ты ведь видел господина Яо из триста седьмой палаты. — она слегка гундосит из-за забитого носа и пальцем указывает на соседнюю палату, что через стенку отсюда. — Видел, что с ним стало? Он лежит целыми днями, Шань. Он не может говорить, не может ходить. Даже есть не может. Его вены исколоты, он питается только благодаря капельницам. — Она яростный взгляд на Шаня переводит, голос повышает. - Ты думаешь это жизнь? Думаешь, он хочет продолжать её? Не думает о смерти ежесекундно? Не просит, чтобы его убили? — кривится, точно в приступе боли, и говорит почти шепотом: — А никто не слышит. Никто не понимает, какое это мучение. Родственники перестали его навещать. Он один. В оцепенении. Он только и может, что моргать. И думать-думать-думать, взывать, чтобы его уже освободили из оков тела. Он хочет уйти. Шань слушает фантомные отголоски её детского голоса, который говорит такие взрослые вещи. Пытается управиться с информацией, которую, кажется, тоннами ледяной воды ему на голову сливают. От которой всё только хуже становится. Он думал, что обозлится на Цао Чан. Что прогонит. А теперь её гнать не хочется. Ее пожалеть хочется. Потому что Шань видит — она и не пыталась причинить ему вреда. И оправдаться она не пытается. Цао Чан ему свою историю рассказывает. С той стороны, которую Шань самостоятельно рассмотреть бы не смог. С того ракурса, с которого даже не догадался бы смотреть. — Так ты... — хрипит Шань, останавливается, ещё раз прочищает горло. И подходящие слова не может найти. Он может только выжидающе на Цао Чан посмотреть. — Я не посягаю на живое, если человек не хочет уйти сам, — Она вздыхает тяжело. — Я всего лишь внимаю мольбам таких, как господин Яо. Ты знал, что у него ужасные пролежни? Это страшно, Шань. Он страдает. — Цао Чан поднимает на Шаня глаза, полные пронизывающей боли. — Я всего лишь нечисть. Но даже у нечисти есть сердце. И Шань готов поклясться — он видит его. Видит, как то бьётся, отдаваясь бешеным ритмом в ярёмной вене, на которую попадает слабый синий свет. Видит, что для неё не своя боль важнее — чужая. Видит, как её переёбывает, когда она говорит про господина Яо. Видит, как она снова с щеки смахивает слезу, которая вниз катится. Шань молчит. Долго. Упорно перерабатывает сказанное Цао Чан. Слушает мерный писк. Слушает короткие, но резкие всхлипы, потому что эту девочку, кажется, — впервые выслушал кто-то. Впервые понял. Впервые дал выговориться о том, что сломалось давно. О том, что болит очень сильно, как открытая рана, на которую только и делали, что сыпали соль. Сорок лет. Подряд. — Что ты пообещала? — Шань говорит изломанным голосом. Потому что тоже немного ломается. Немного не в себе. И совсем немного — ему хочется дать себе оплеуху, чтобы кошмар этот закончился. — Что? — Цао непонимающе на него смотрит. В глазах её все капилляры разорвало к чертовой матери. Внутри неё — рвануло что-то. Потому что разрухи в ней сейчас больше, чем в ком-либо. И Шань теперь знает — у нечисти действительно есть сердце. И оно бьётся. И оно болит. И оно доброе. — Кот сказал, что неприкаянными становятся, если пообещали что-то очень важное. Что ты пообещала? — Шань говорит тихо, почти неразборчиво. Он ведь тоже — дурак. Тоже пообещал Тяню, что вернётся. И тоже, возможно, станет, как Цао Чан. Но её история принесла Шаню хоть немного облегчения. Даже если и станет неприкаянным — не будет делать чего-то во вред. Не будет за просто так людей убивать. А только тех, кому это очень нужно. Только тех, кто не способен больше страдания выносить. Ведь у нечисти, черт возьми, — тоже есть сердце. — Ха-а-а. — она выдыхает шумно, головой отрицательно качает, показывая, что говорить об этом не готова. — Шань... — Ответь. — Шань пытается снова. Ему мало лишь сердце увидеть. Ему мало изувеченной до неузнаваемости души пятилетней девочки. Ему мало того, что она и так перед ним наизнанку вывернутая. Если уж разговор на чистоту, то нужно всё узнать. — Я обещала, что буду заботиться о маме, — она рушится с каждым словом. — Что вырасту, стану сильной и уберегу её от отца, который нещадно её бил, — погибает с каждым предложением, — Но вскоре после моей смерти — она тоже умерла. Она теперь в мире мёртвых, а я — тут. Цао Чан совсем опустела. В ней ничего не осталось больше, кроме оглушающей тоски по родному человеку. По маме. По той, кого Шань с ней в первый день в холле дожидался. По той, кого он упрекал: не уберегла. Шань задыхается её болью, которая уже через край. Которая всю палату полонит, топит, захлёстывает. Которая вырывается с хриплыми выдохами. С урывистым вдохами. С пустотой, с которой она так долго была одна. С которой боролась. Но Шань знает — её не победить. Ее только в себе похоронить и вспоминать о ней одинокими вечерами — когда погашен свет и окно открыто только для того, чтобы в него всю пачку скурить. — Я не знаю, могу ли тебе верить. — говорит он, растирая виски, в которых ноющая прострелами уходит в затылок. И вправду не знает. Но глаза не обманешь — Цао Чан разодрана в клочья. И половину повреждений, если не все, — она нанесла себе сама. Сама себя медленно пожирала все эти года. Все сорок. Сама себя убивала. Её почти не осталось. — Ты и не должен. — тихо говорит она, глядя на тело Шаня с разрушительной мягкостью. — Как и сказала, я всего лишь нечисть, которая подпитывается чужой жизненной силой. А то, что ты сейчас видел... — запинается, голову опускает и бормочет себе под нос. — Я всего лишь пытаюсь продлить твою жизнь. Шаня бьёт под дых её последними словами. Весь воздух из лёгких выбивает. И снова землю из под ног. И снова мёртвая петля внутри. И снова Шань спрашивает охрипшим голосом: — Чего? - Изначально, когда я только тебя увидела, подумала, что смогу выпить и твою жизнь, — она сглатывает, поднимается на ноги, подходя к его телу, чему Шань даже не препятствует. — Но потом в палату ворвался он. Красивый, высокий, окутанный любовью к тебе, — её взгляд загорается былым огнём, с которым она на Шаня при знакомстве смотрела, но тут же гаснет. - Опустошённый тем, что с тобой случилось. Я не могла на это спокойно смотреть. — голос мягким становится, почти осязаемо-тёплым. — Он приходил ближе к вечеру, садился у изголовья кровати и пересчитывал твои веснушки. Он грел твои руки. И молился совсем тихо всем известным богам, чтобы они вернули тебя. — Тянь... — вырывается у Шаня вместе с выдохом против воли. На чистых инстинктах. Рефлекторно. Потому что быть с ним было так правильно. Потому что с ним было так хорошо. Потому что Шань даже не знал о том, что он приходил сюда. Шань совсем потерялся в решении своих проблем, в мире теней потерялся, не замечая ничерта вокруг. Его согревает непреодолимой нежностью, которая появляется каждый раз, когда Шань о Тяне думает. Накрывает с головой лаской, которую Шань у него в серых глазах каждый раз замечал. О которую грелся. По которой сейчас скучает так сильно, что на всё готов, только бы ещё раз увидеть плавленную сталь, окутывающую радужку его глаз. Ещё раз увидеть улыбку мягкую, которая только для Шаня. Исключительно для Шаня. Всегда для Шаня. — Он никого к тебе не подпускал и сам ухаживал за тобой. — Цао Чан продолжает с придыханием. — Он сам омывал твоё тело. Сам менял повязки. И продолжал молиться. А по ночам, когда не мог уснуть — он читал тебе. Вслух. — она подходит к Шаню, присаживается на корточки напротив него, совсем близко, в глаза заглядывая. — Я не могла просто за этим наблюдать. В одной палате был ты, у которого шанс ещё есть. В другой мистер Яо, который умолял о смерти. Забирая у него жизнь, я ни грамма не брала себе. Я устала быть нечистью, я хочу к маме, Шань. Это похоже на лавину, которая обволакивает. На лавину ёбаного отчаяния в каждой фразе. На лавину тоски горькой. На лавину сожаления, которого в голосе Цао Чан неебически много. На лавину, Шаня с головой накрывающую. Потому что её глаза снова слезами наполняются. Искренними. Потому что её губы дрожат. Потому что она ещё раз повторяет: я хочу к маме. — Иди сюда. — Шань тянет ее на себя, усаживая рядом с собой. Укладывает её голову себе на колени и гладит по вздрагивающим плечам. По плечам хрупким совсем. — Я просто очень хочу к маме... Я не хочу так больше. У меня нет сил. Я просто хочу исчезнуть из мира теней. Но не могу этого сделать, пока ты тут. — говорит она на надрыве. И надрыв такой же точно — в Шане отзывается. Потому что она всё ещё ребенок, а те сорок лет — не жизнь. Это просто издевательство. Это поиски вечные. Это скитания. Это мучение. Это что угодно, только не жизнь, блядь. — Как я могу помочь тебе? — Шань готов сделать для неё — маленькой девочки, которая сорок лет была скитальцем в мире теней — что угодно. В страшном мире. Который для детей — не место. Ни для кого — не место. — Ты должен выжить. — глухо отвечает Цао Чан. Всхлипывает и перехватывает Шаня за палец. Руки у неё дрожащие, крошечные, господи. Один его указательный палец — в её ладошку помещается. — А ты? — Шань напрягается внутренне. Потому что она ничего про себя не сказала. Если он выживет — она останется тут. На века. На вечности. Навсегда. Одна совсем. — Нечисть тоже умирает, Шань. — голос её звучит безразлично. — Если не ест — умирает. Мы ничем не отличаемся от людей. Я ведь тоже была человеком. Маленькой девочкой. — Ты ей и осталась. — Шань дёргает её за хвостик и слышит задушенный смешок. Всё-таки она действительно всё ещё осталась ребенком. Маленькой девочкой. Человеком. Несмотря на сорок лет одинокого существования, смогла сохранить себя. Смогла доказать, что даже у нечисти — есть сердце. Огромное. Чистое. Прекрасное. — Ты помог мне вспомнить себя былую, — она успокаивается, не хнычет больше, говорит с печальной улыбкой. — Ты позволил мне быть слабой. Ты показал мне, что всегда нужно бороться. И сейчас я хочу бороться ради тебя и ради моей мамы. Она отпускает палец Шаня, благодарно на него смотрит, поднимается на ноги. Улыбается трогательно — до щемящей нежности в груди. А потом прислушивается к чему-то. Шань тоже пытается услышать. Но ничего — тишина. Мертвенная, пугающая тишина. Цао Чан в лице меняется, смотрит куда-то в даль, головой кивает. Она за руку Шаня хватает и тянет на себя, точно у неё поднять его сил хватит, говорит быстро и напряжённо: — Я не могу долго поддерживать в тебе жизнь. Мои силы уже на исходе. Тебе нужно поторопиться. Нам нужно идти.