Ареопаг

       Многими словами хулят Ареса на Олимпе державном, много их в спину ему прилетало. Пусть так. Если думают боги изнеженные, что задеть его можно — их воля. Не запретишь им, многогласым, обманываться, будто Ата всех разом их осенила. От одного только слова у Ареса гнев в персях вскипает, и хочется бросить дрот медножальный обидчику в око:        — Убийца!        Этой лжи Арес стерпеть не готов.        Будто забыли те боги, что битва такое. Что воин такое. Кто из смертных идёт на войну, свято веря, что гибели чёрная сень минует его? Разве что глупейший из них, но такой даже в мече клинок с рукоятью спутает и сам отправит себя в царство Аида, до первого битвы раската. Таких на войне не бывает. Не по зубам им война. А воин из смертных знать должен, что из брани он целым не выйдет. Что смерть осенит его очи, и Керы клыками кожу его разорвут, чтобы крови пенящейся выпить. Уста того воя сомкнутся на веки, и стенающей тенью снизойдёт он в Эреб холодный. Вот какова судьба воя. И разве он может Мойр осыпать укорами злыми? Не готов — запрись в гиникее, с женою иль матерью милой, и жди, покуда полки не уйдут, или други тебя оттуда не вытащат, чтоб не бесчестил себя, муж бесхребетный. То каждого смертного дела, как поступать. Арес не властен над душами, да и власти такой ему даром не нужно. Слишком всё просто бы стало.        Он — не убийца. Арес со смертными честен. Он не тот лев, что сам приходит туда, где угодьям его наступает конец. Война — его логово, и как же слеп тот, кто льва в его гнезде не заметит! И каждый воин знать должен, что в воинственной тяжбе не обойдётся без Ареса, без страшного бога и свиты его, которой милее всех жертв сладкодымных ристалища вид. Поразил тебя бог, но что же ты хочешь от жестокой войны? Ведомо было задолго, как ты появился, что в битвах Арес самолично — первейший воитель, и если желаешь спастись от божьей руки, то моли Гермеса о скорости, чтоб убежать от собственной ставки подальше.        Нужды нет Аресу в убийцином промысле, чтоб тайно, под сенью ночною к жертве пробраться и поразить её, а после в секрете от всех деянье своё сохранить. О нет, такое деянье противно. Бесчестно. Недостойно мужчины и бога. Не для того Арес взял в руки копьё, медью блестящее, чтоб пойти по сей дороге презренной! Какой в этом толк, если смертный, сражённый тобою, не видит тебя? Аресу нужно, чтоб весь мир воителя сжался до точки одной, и чтоб из великого сонма богов для него лишь один оставался — сразивший его, победитель. Чтоб перед смертью молили вои его о пощаде, а не кого-то другого о милости или спасении. Спасенья не будет. Не в Ареса воле кого-то спасать. Разве что Смерть чернокрылую из сизифова полона он когда-то освободил, но с Танатом равнять смертных воинов — оскорбить обоих богов.        Пусть попрекают убийством златокудрого Феба и сестру его, охотницу ловкую. Аполлоновых жертв слишком много, чтобы вспомнить их всех. Обман и коварство использует он не меньше стрел среброжальных, и Аресу этого понять не дано — не слаб Феб, чтоб так честь преступать. И Артемида не столь чиста, как иные о ней говорят — вместе смерть они принесли не Ниобе, а детям её за чужие грехи. Но смолчали тогда олимпийские боги, и Немесида плеть не подняла на них, Леты детей — мать защищали они. Поразили бы стрелами Ниобу-преступницу, самолично богиню хулившую. Дети её не виновны ни в чём. Арес невинных в Аид не сводил. Нет на войне невиновных.        Убийство — слабых удел, для тех, в ком нет силы сражаться открыто. Не могли Филомела и Прокна против Терея бесчестного открыто пойти. И Медея Колхидская, сыноубийца, так отомстила герою Ясону. Вряд ли из женщин кто, не считая Афины и Фебы, Эребовых дщерей, Энио грозной и Аталанты, калидонского вепря разившей, может с мужами сойтись в поединке и победу стяжать. Арес таким не судья. Пусть Фемида и Эринии грозные судят их.        Нет, не убийца Арес. Что бы ни говорили на Олимпе державном — Арес не верит. И не даст он Тисифоне бич свой кровавый на его спину поднять.