Ареопаг

       …Но пока он способен копьё удержать — он не поступится собственной властью. И будет сражаться за неё до конца.        И конец наступает быстро, мгновенно — Аресу наука, как и всё, что Паллада творит. И вот уже Арес грянулся в прах, распростёрся на потеху крылатым стервятникам и глядящим с Олимпа богам. И вот уж не воитель он первый, а такой же, как его жертвы — лишь тело, по которым фаланги будут ступать. Но сдаваться сейчас — недостойно богов, и Арес воздвигается вновь, берёт дрот медножальный, мечет в спину богини, но Эгида удар отражает. Она обернулась, сверкала гневно лазурь во глазах. Арес замер, как зверь, к прыжку изготовясь, следил за Афиной — куда рукой поведёт, с какой стороны ударит…        Мгновенье — удар копьём. Арес закрылся щитом, отошёл, и сердце бешено билось в персях. Деймоса нет — он ушёл, вместе с колесницей грохочущей ветром к Олимпу унёсся. И вокруг пустота, распростёртые вои, Нюкты покров на небе бесстрастном, кровь на земле, коей Гея упьётся. Только Афина гневная, хищная птица, богу досталась. Набросится — и спасения нет… Арес сжал зубы до боли, мысли о бегстве позора прочь отгоняя. Может, он проиграет, как сотни до этого раз. Но никто не посмеет сказать, что погибель мужей от схватки сбежал, недостойный.        И Арес в схватку вступает, ретивый. Меч берёт в руку и бросается на Афину, как бросаются белопенные волны на чёрные скалы, как бросался гордости полный Беллерофонт к вершинам Олимпа, на Пегасову силу надеясь. И меч Ареса Пегасом стал, а молнией Зевса стала Афина. Нет спасенья от той, кого Ника крылом осеняет, той, кому Зевс Кронион во всём потакает. Арес бьётся, неутомимый, но всякий удар отражает иль щит, иль Эгида сверкающая. А сам уязвим ведь, пусть и в доспехах работы Гефеста. И схлестнулись Афина и Арес, как бьются между собою лютые львы, насмерть стоящие. И даже удаётся ранить её, необорную — мажет меч по щеке, оставляя за собой тонкий след багреца. Но в тот момент открылся Арес, не смог защититься. И копьё глубоко вошло под доспех, раня бедро, не давая на ногах удержаться.        Страшный бог грянулся в прах, на сей раз сил не имея подняться. И Афина стоит над ним, триумфаторша, и глядеть на неё больно глазам, так же, как больно глядеть на Зевеса, когда грозным сияньем он окружён.        — Буйный безумец! Вновь ты воздвигся и вновь проиграл. Нет науки такой, чтоб усвоил ты. Возвратись на Олимп, народу сгубил ты достаточно в сече бессмысленной. Нет славы и чести в бойнях кровавых, что ты так любишь!        Рекла Афина, и Арес, злобу утаив, понёсся к Олимпу державному. И гнев в персях вскипал — как могла она, позже рождённая, его победить, первого воина? Раз за разом спускалась Афина Паллада на ратное поле, и там, где раньше властвовал Арес, наводила порядок свой жёсткий. Для Афины война — задача, головоломка, где цель — победы достичь. Не ведом ей битвы азарт, не ведома сладость победы не армии, а личной своей, когда ты своею рукой повергаешь врага и жизнь у него похищаешь. И поэтому Арес ей кажется варваром кровожадным, помехой, лишним условием в её стройной задаче.        Афродита смотрит с сочувствием — плещется в бирюзовых, как рассветное море, глазах что-то странное, чего Арес не в силах понять. Вздыхает, движутся белые перси и златые кудри на плечах. Кровь утирает Киприда с бедра Аресова, и вновь от досады её руки дрожат.        — Схлестнулся с Афиной, — безразлично поясняет Арес, не зная уже, от чего Афродиту досада берёт — ведь ведомо ей и самой, как Паллада ратует других Олимпийцев. — Дети вернулись?        — Вернулись, — бросает она, хмурится, и лицо её становится жёстким, как у титанов — она ведь им сестра, от крови отца их Урана рождённая. — Зевс будто ослеп и не видит, что делает дочерь его! Ты всё это оставишь?        — Оставлю.        Бесполезно сражаться с Афиной, которая у Зевса любимая дщерь. Во всём Громовержец ей потакает, и слово Паллады стоит дороже, чем речи остальных Олимпийцев — даже Геры-царицы и Посейдона, брата его. Нет бога такого, что одержал бы верх над Афиной. Даже Посейдон, морями владеющий, отдал ей полис Афины, разумом богини сражённый. Арес страдает всех больше, ибо война — его промысел, и в то же время владенье Паллады. Говорил он когда-то Зевесу о тех притеснениях, что над ним Афина творит. Но бессмысленно — Громовержец о дщери дурного слышать не хочет, и только Аресу душу травит. Не он ведь, первенец Геры-супруги, для сердца отцова милый ребёнок. Не он, а Афина, из главы Зевса, Метиду пожравшего, вышедшая.        И не кончится вражда их до мира конца — не смогут ужиться два льва в лесу одном, вечно меж ними будут сеча и брань. Скажут боги Аресу сдаваться, и в этом резон есть. Нет смысла сражаться с той, кто царю земли и небес всех милее, кого осеняет Ника-победа. Но Арес не уклонится от битвы.        Пусть победу он не одержит, но пораженья позором себя не покроет.