Ареопаг

       Нет такого аэда, чтобы воспеть всю красоту Афродиты, Урановой дщери, от крови титановой и бело-солёной пены рождённой. Владычица взглядов, где б не пройти ей — всюду мужи, равно смертные и небожители, главы оборачивают, с вожделением смотрят, их же подруги — с восхищением пред совершенством иль с завистью чёрной. Где не ступит она, станом и белизной кожи подобная лебедю — всюду растут анемоны и маки, фиалки и лилии. Даже на чёрных камнях, мёртвых и твёрдых, вдруг прорастают цветы, и корни их даже мощный гранит расщепляют — такова сила богини. И власы Киприды благородному злату подобны, вспыхивают под солнечным светом яркими бликами, будто сам Гелиос светлым венцом богиню венчает.        Нет мужа такого, чтоб достоин был Афродиты, Урановой дщери, первый рукою своею коснуться, прежде, чем богиня, играя, приманит его. На Олимп её приняли с почтеньем великим, и даже Зевс — уж на что Громовержец падок на женскую прелесть — не посмел добиваться вниманья её. Мстительно думали многие боги, что под взглядом Геры-ревнивицы он грешить не отважится, что царица богов не простила бы осквернения Олимпа державного. Другим верилось слабо, и говорили, что властна Киприда даже над Небес повелителем. У самой Афродиты спросить никто не отваживался, у Громовержца — тем более. Знали все только, что стоило Киприде, обернув стан лебединый прозрачною тканью, появиться на богов всех собрании, Зевс отводил грозные очи.        Арес очей не отводил никогда, не имея сил взгляд оторвать.        У него пред отцом было преимущество — не заслужил он в ту пору, мальчишка почти, в совет божий войти, и следил украдкой за ним, прячась за лёгкими занавесями или средь раскидистых клёнов. Никто и не знал, что он здесь, а если и знал, то прощал ему это, не принимая всерьёз. На советах много богинь, прекрасных и свежих, но ни на ком из них взгляд не задерживался. Разве что на розовопёрстной Эос, но она с Аресом настойчива была, и как будто нуждалась в вое младом больше, чем вой этот в ней. Но пред красой Афродиты меркла и Эос, и в тень отходила, ничего не говоря почти на собраньи — Зарю никто и не спрашивал. Афродита же говорила открыто, гордо держалась, Уранова дщерь, будто забыла, что на Олимпе гостья она и что подчиняется Зевсу. Арес завидовал смелости этой. Арес рядом с ней превращался в завистника страшного, и хотелось ему вдруг стать камнем, по которому Киприда ступает.       То была любовь — страшная и больная почти, ведь не равную себе Арес полюбил.        С Эос всё было проще — Заря средь богов не была величайшей, да и от Ареса стояла не так далеко. Арес желал Эос, и желание его было взаимно. Арес знал лишь один путь к сердцу женщины, ведь за красивым ликом они — суть крепости, пусть и берутся не в бою и не в сече жестокой, а настойчивостью и дарами различными. Эос же в крепость играла для своего развлечения. Может, позволь ей порядки, она бы сама Ареса унесла, как иные боги уносят нимф быстроногих, как иные богини пригожих смертных уносят. Эос ничто не мешало так сделать, ворваться на сияющих конях и колеснице в Олимпа палаты, но с сыном Зевса и Гера поступить так нельзя. Всё же не обычного бога ей захотелось — царевича. Хоть и царского в Аресе было немного.        Они боролись на ложе, как атлеты борются на аренах песчаных. Эос забавляла борьба, а Арес так свою тешил гордость. Ведь всё ещё Эос старше него, ведь всё ещё она от Урана вторая, в то время как Арес — лишь третий, и почтенней его средь богов розовопёрстная. Кончалась борьба, и вновь мысли юноши путались. Занимала их Афродита, далёкая, жаркая, как Гелиоса пламень, и в то же время холодная, как те воды Кипра, что её породили.        — Опять о ней думаешь? — вопрошала Эос, страстной борьбой утомлённая, любовника на ложе своём обнимающая.        Арес смотрел на неё, на её влажные от испарины кудри, на освещённое светом Селены лицо. Эос была красива, как красивы богини все, но идеала в ней не было. Чуть скулы грубее, чем нужно, чуть больше глаза, и морщинка меж светлых бровей. Арес задумчиво разгладил её, но стоило пальцы отнять — вновь лоб исказила морщинка. Афродиту хмурой никто и не видел, и интересно вдруг стало, также у неё складка меж бровей залегает, или лицо её, совершенное, оставалось таким, как было до этого, неизменное.        Арес не ответил тогда, думая, разозлится ли Эос или с рук это спустит. Не супруга она ему, да и если бы вдруг предложила стать её мужем — он откажется, не раздумывая. Много горестей терпят все люди, все боги и даже сами Гера и Зевс от брака своего, и Арес в тот же капкан ступать не желал. Не ради Эос уж точно. Ради Киприды — быть может, только бы знать, как к ней подойти.        Не было у Афродиты супруга, но с мужами она говорила легко, смеялась над ними и тешилась вниманием их. Говорила, как равная, хоть одни перед Урановой дщерью — всё равно что клёнов ростки перед дубом столетним. И это думалось Аресу странным. Наука Геры, конечно — почитать властных и знать своё место. А место у Ареса низкое было. Порою казалось, что Киприде будет безразлично, но другим божествам… Нет, не простят такое Аресу — не Гера уж точно, а гнев царицы богов страшен. Многие Зевсовы жёны испытали ярость её и мести тягостной ношу, и даже сын не в силах сказать, что минует его расправа матери жестокосердной.        Кровь лилась, подобно воде, под копьями Ареса, и вскоре уж толковать стали, будто этот мальчик невзрачный становится богом войны. Эрида была им довольна, и вскоре уж богу младому Зевс дал место в совете. Не во внутреннем, не в Олимпийских богах, но это было времени дело — не от того, что Арес его законный ребёнок, а от того, что он это место кровью заслужит, сколько б веков не ушло. Не приходилось больше прятаться в кронах деревьях или за занавесями лёгкими, и Эос порой брала любовника под руку, чтоб другим божествам представить. Арес и сам бы мог, но за помощь был благодарен — как тут представиться, когда всю жизнь слышал ты только, что места такого ты не заслужишь? И те, кто раньше на бога с презреньем смотрели, улыбались ему, равного себе признавая, но оборачивались всё же с опаской. Знали ведь, как Арес здесь очутился. Знали — и боялись его, как овец стадо львёнка боится, ведь ведомо им, что пройдёт время, и львёнок этот обратится хищником свирепым, их устрашающим.        Много божеств на Олимпе держали совет, судьбы мира решая также легко, как Мойры ткут полотнище их судеб. Много богов собиралось, из вод морских иль чащ темнолистных, но средь них только Афродиту Арес взглядом искал — Эос рядом была, и искать её не приходится. И Киприда была с ним приветлива, как и со всеми, а Арес ей отвечал, как и всем. Только сердце отчего-то заходилось в персях, и что-то сладостное голову кружило от улыбки простой и взгляда глаз бирюзовых, как не кружило даже от самого жаркого поцелуя Зари. Много раз Эос взлетала над морем, врата для Гелиоса отпирая, много советов прошло на Олимпе, почти одинаковых. И Аресу казалось, будто к нему Киприда чуть благосклоннее, чем к другим мужам. Порою вздумалось кому-то шутить над промыслом воя, мужеубийцею прозванного, и его шуткой ответной осаждала сама Афродита.        Слово за слово, мало по малу, и вдруг Афродита сама предложила пройтись.        — Не составишь компанию? — вдруг сказала, жестом отточенным златую прядь в причёску заправляя, и Арес не мог отказаться.        Нет такого аэда, чтобы воспеть всю красоту Афродиты, совершенной богини, для любви сотворённой иль любовь сотворившей — не знает никто. Арес не был аэдом, и он не пытался. Просто шёл он за ней, наблюдая, как локоны обнажают лебединую шею, когда голову склоняет Киприда. И она улыбалась Аресу, и было в ней что-то, чего вой никогда и не видел. Будто в бирюзовых глазах — всё тепло мира сжалось, расплавилось и застыло, обратяся взглядом Киприды. И чувствовал Арес нечто такое, чего описать не мог толком. Желание? Нет, желание у него было к Эос, когда другая богиня — крепость с защитниками, на которую ты нападешь, стремясь овладеть и свою гордость в битве потешить. Киприда — не крепость. Не от того даже, что почтенней она, чем иные богине, равная Гере, Деметре и Гестии. Но от того, что самому Аресу, к битвам привычному, в кои веки не хотелось жизнь свою войной обращать.        И потому, когда вдруг ёжится богиня, на внезапно налетевшем ветру озябая, Арес снимает с себя шерстяную хламиду и набрасывает её на покатые плечи Киприды. Улыбается она благодарно, и сердце вдруг пропускает удар. Нет, не просто страсть это. Ни одно движение Эос не вызывало такого волненья, как один только взгляд Афродиты.        Что нашла она в нём, богами презренном? Арес ответа не знал, но Киприда вдруг стала предпочитать его всем прочим бессмертным. Не только на ложе — о, с этим было покончено быстро! Богиня любви не стала играть в скромную деву, пусть боги другие и смеялись над этим. Возлегли они вместе, и не сравнить любовь Афродиты с тем, что Эос ему предлагала. Не борьбой, а томленьем стала их страсть, и Арес чувствовал, будто он глина мягкая в руках гончара. Также лепила его Афродита, прекрасная, и в ней сила и нежность мешались, как смешались когда-то титанова кровь и тёплые кипрские волны. Ареса на поле бранном повергнуть не дано никому, но на поле любви Афродита повергала его раз за разом, и вой был рад ей сдаваться.        Что нашла она в нём — этот вопрос, кажется, мучил всех богов на Олимпе. И других Афродиты поклонников, которых она в одночасье забыла, проводя почти всё время с Аресом, и даже Геру-царицу, но та не решалась спросить, и в сына интрижках не видела ни смысла, ни пользы себе. Но Киприду «интрижкой» наречь для Ареса кощунство, такое же, как в прах сбросить бога образ — для смертных. Томление сладкое, такое мучительное, такое желанное, не делось и после многих ночей в объятиях Киприды. Напротив, всё сильнее и крепче оно прорастало, и сравнилось по силе почти с жаждой крови и ужасов битвы, что двигали Аресом. Теперь он даже сражался иначе — замечал за собой он, что стал аккуратнее, меньше безумствовать и напрасно подвергаться ударам. Зачем? От того, что Афродиты глаза становились всё тусклее, когда свежие раны, мучительные, видела она на теле любовника, и Арес, уж на что кровожаден и злобен, причиною слёз её быть не хотел.        И вот Киприду женою назвать хотелось. Ввести её в дом, одевать её стан в лучшие ткани, и трофеи на войнах стяжать для неё. Растить с ней детей, может — Аресу, как и всем живущим под солнцем, хотелось бы род свой продолжить, но вряд ли детей он сам вырастить сможет, и будут они такие же страшные и нежеланные, как родитель их. Киприда же богиня всякой любви, и её ласка и нежность превозмогут кровожадность Ареса. Может, и выйдет из их детей толк, если сама Афродита захочет матерью стать. Быть нежеланным ребёнком — страшная участь.        — Выходи за меня, — предложил он, когда, утомлённая ласками, лежала Киприда у него на груди и нежно играла прядями красными. Засмеялась она переливчато, нежно.        — Зачем тебе это? — спросила она, лукавые глаза подняв на него. — Наречь женою меня под взглядом Геры-ревнивицы, чтобы всё счастье наше в момент улетучилось? О, она с радостью бы взвалила ярмо на меня! Но я не дамся. А ты… зачем тебе это, мой милый юноша? Я не смогу хранить тебе верность, и будет жизнь наша постоянную ссорой. Нет, не пойду за тебя. Не потому что не мил ты. Люблю я тебя, больше, чем любого другого бога и смертного. И оттого не пойду.        Больше Арес не спрашивал, и внутренне радовался, что отказ получил. Дом с Афродитой вести — опасное дело. Дом вести с кем угодно опасно, ведь не ручался Арес, что сможет верность хранить супруге своей — даже Киприде, когда она вдруг с другим любимцем скрывалась, мог предпочесть он Эос. Та о связи их знала, и всё глубже складка между бровями её становилась, но с Аресом она не скандалила, ведь и сама забавлялась даже не с другими богами — смертных водила на ложе. После вопроса того ничто не тревожило Ареса, и было их счастье, наверное, большим, чем было у кого-то ещё на Олимпе.        Нет мужа такого, чтобы достоин был Афродиты, совершенной богини, но Арес подошёл к этому ближе всех прочих.