Ареопаг

       Глупо судить победителей, когда ты, побеждённый, распростёрт перед ними.        Пораженье Аресу не ново, и сердце не жалит оно так, как раньше, когда кипучая ярость во младом боге играла. Давно уж Нику не видел Арес — всем прочим богам предпочла легкокрылая Афину и Зевса, и на содействие свыше никто не надеялся. Но одно дело — богиней повергнутым быть, не знающей промаха, всепобеждающей силой. Другое же — Алоадам поддаться.        Кто же они, великаны, могучие, словно гиганты те страшные, коих с трудом побороли даже Олимпийцы в высшем блеске их славы? Аресу не ведомо. Да и в том пораженье и божьей глупости много. Самонадеянно он спустился с Олимпа на землю один, без сыновей и без дщери могучей, не под оком Эриды, лишь с копьём под рукой. Сам пришёл в руки, ведь знал Арес твёрдо — великаны те уж Олимпу грозили, покушались на непорочность Артемиды и Геры. Стоит дивиться тому, что его захватили? Обступили Алоады Ареса, и станы их — скалам подобны, и руки их — дубы вековые, тяжёлые, длинные.        Арес сражался. А что ему делать? Надеялся он, что пусть и в пятнадцать локтей рост им дан, да наука и долгие годы превзойдут грубую силу. Не превзошли, на губителей счастье — столь несравненна оказалась их сила. Арес, как не силился, даже не мог их ног пронзить, чтоб упали они. Но сражался ретиво и яростно — вёрткий, он падал то вбок, то назад, чтоб удары тяжёлые не задели его. Алоады велики, как горы, но горам не престало двигаться быстро. Казались оба они вековыми утёсами, что наступают на бурную реку и камнями надеются путь быстрой воде преградить. Тут бы и сорваться вниз водопадом. Тут бы и отступить прочь, покуда беда не пришла — злодейка не щадит ни бессмертных, ни смертных, и равны перед ней бог и землепашец последний.        Но Арес гласу рассудка не внял, и понадеялся поразить Алоадов — кто, как не он, бог войны, должен остановить великанов тщеславных? И вот удар его поразил, и бог грянулся в прах, мраком объятый. Тяжесть на него навалилась такая, будто Олимп весь обрушился сверху. Будь человеком он — от него осталось бы то же, что остаётся от раздавленных мошек. Но Арес был богом, и лишь оттого его душу во мрак не забрало руками Кер иль Гермеса, водителя душ.        Не щадят проигравших, и Аресу пощады не видеть — да и сам он, гордец, презрел бы её, коль предложено было. Арес нашёл себя во мраке таком, что на мгновенье почудилось, будто он в Эреба владенья низринут, где самого слова «свет» не сыскать. И вокруг — чернота. И не шевелятся члены, как будто вовсе не Ареса они, будто бы тело — собственность бога другого, и вторженцу не покорить его. Что-то только в кожу впивалось болезненно, и чем больше пытаешься хватку ослабить — тем сильнее тянет и режет. Цепи. Проклятые великаны в цепи его заковали, и будто мало им было того — посадили в мешок, иль в темницу. Или в расщелину скальную, тесную, где согнуться пришлось в три погибели, где и воздуха нет почти.        Аиду стоит у Алоадов пытать поучиться — а это пытка была, мучительная. Аресу казалось, что нет теперь ничего, кроме цепей и его узилища тесного. Сперва он чувствовал цепи, их тяжесть, но после привык, и если не двигаться, то даже они исчезают, как будто и не было. Арес всё думал, что они заколдованы, как же иначе им бога сдержать. Колдуны-великаны — воистину, угроза страшнее титанов или Тифона Стоглавого! Арес вдруг рассмеялся собственным мыслям, и смех его оглушил. Будто он в куполе из медных пластин, где каждый звук отражается громко и с лязганьем странным. Ему не нравилось это, но что сделать он в силах?        Не сломать Аресу цепи, тюрьмы не разбить. Но сознанье его прочь рвалось, и, издеваясь, достало картины жизни иной, им, казалось, потерянной. Арес не знал, во сне или в яви он, и порою снились ему прошлые битвы. И будто взаправду он чувствовал металлический кровяной дух, но, быть может, запах такой издавали и цепи. Он не слышал почти ничего, и стук собственной крови в ушах невыносимым почудился, и дыханье своё оглушало Ареса. Сердце так билось в персях, так сотрясало грудину, что хотелось его вырвать из реберной клетки и выбросить прочь, лишь бы оно перестало из себя выводить. Тело без движенья слабело и ныло. Не мог Арес так — неподвижно, без дела томиться, не света не видеть. Он — ратоборец, клинок в раздора руках. Брошенный меч погибает от ржавчины, и Арес чувствовал, как он ржавеет. Не телом единым, но духом в придачу, и до того это страшно, что лучше уж в чертоги Аида навечно сойти, чем это терпеть.        Но вдруг кончилось всё, и Ареса выволокли на свет солнечный, тот, что с непривычки резал глаза, как остро заточенный гладий. И Арес дышал, но не мог надышаться. Радостно видеть позабытый свет дня, и радость от этого для Ареса такой же была, как радость от сечи кровавой и бурной. Жаль только, что впечатленье испортил Гермес — нахальный и самодовольный Гермес, вестник отцовский.        — Это я тебе должен спасибо сказать? — спросил Арес, глаз не сводя с синего неба, безбрежного.        — Да, можешь. Я тебя вытащил. Ну как тебе отдых? — Гермес усмехался так дерзко, что Арес, не будь он так слаб без движения долгого, стёр бы улыбку эту с лица. — Тринадцать лун уж на небе сменилось, как ты в горшке медном сидишь.        Арес лицо вытер, чтобы взбодриться. Верилось в это с трудом. Целый год? Неужели так долго?        — А где Алоады?        — Отец их убил. Эти безумцы хотели взгромоздить на Олимп гору Осу, а затем Пелион, чтоб сразиться с Зевесом. Но… — лукаво сверкнули Гермеса глаза. — Отец был не в духе, так что покончил с великанами быстро. За две молнии оба к Аиду сошли.        Арес не ответил. Он всё смотрел на траву, на землю, даже на скалы, и те приводили его в странный трепет. Будто скалы узилище для великанов, но Алоадам не стоит усилий тюрьму свою раздробить и выйти на свет.        — На Олимпе над тобой потешаются больше обычного, — продолжил Гермес. — Трудно придётся тебе. Ладно Афина тебя побивает — но великаны! Посейдоновы дети, не спорю, но всё ж не боги они. Это считают… позором!        — Глупцы, — ответил тихо Арес. — Пусть считают. Всякий вой знает, что глупо судить победителя, а проигравшим — на пощаду надеяться.