WWW:

Мне нравился шум ветра. Ласковый, будто обнимал меня со всех сторон и придавал своим летним объятьям ещё больше шарму, когда на одинокой и всегда пустой станции раздавались шаги. Слегка шумные, немного неловкие, но чёткие. В нашем городке невозможно было жить. Тихие дома с серыми улицами вызывали во мне только тоскливые чувства и обречённость. Две пекарни, в одной из которых работала моя тётушка, продававшая булки с утра за бесценок; маленькая библиотека, последний раз впускавшая в себя любителей книг разве что тогда, когда её создали. И одна единственная станция, на которую приезжал поезд лишь с одним рейсом — в среду, в пять часов вечера. Время, когда я подходила к кассе, неловко поправляя своё дорожное платье и сминая в руках ручку от старого чемодана, доставшегося мне ещё от бабушки, едва не выпадающего, из-за вспотевших ладоней. Время, когда я молча оформляла билет с единственным маршрутом, такой же — каких в моём доме было ещё целая куча, спрятанных под замок в шкафчике и совсем неиспользованных. И каждый раз, когда по станции разносился гудок, ноги мои будто прилипали к этому месту и я так и оставалась сидеть, впиваясь пальцами в платье снова и снова. Оставалась, подсчитывая в уме сколько же грошей я потратила на попытки начать свою новую жизнь, совсем забросив старую, которая оставалась в памяти смазанными красками ветхого дома и детского смеха, длинного белого платья и соломенной шляпы, босых ног и цветочного поля, пахнущего ни то магнолией, ни то лавандой. Пахнущего им. Моим ровесником. Парнем неожиданно появившемся в один из вечеров на станции за секунду до того, как я решилась встать на подножку поезда и отправиться в другой город. В нелепой зелёной кофте, подстать самому месту, что утопало в зелени, как в воздухе. Казалось, что я была спрятана в коконе природы и никто меня уже не спасёт, как не кричи с пустой пристани или с той самой станции — ненужный атрибут для города, в котором никто не решается бросить его. Или это был мой кокон. Кокон, который я сшила собственными руками и закрыла глаза, представляя на руках цветущие вишни и спелые сливы, коеми новый друг однажды угощал меня в одну из встреч. Встреч, в которую я откинула билет ни потому что не смогла, а потому что я не хотела уезжать, ведь сидеть и болтать с ним на скамейке было куда приятнее и интереснее. — Здесь вечное лето. Разве это не прекрасно? Оно дышит листвой и просыпается только в моменты гудка, проходящего мимо поезда, — однажды сказал он, держа меня за руку, совершенно не желая отпускать. — Значит, мы все спим, пока не приедет поезд? — задала волнующий вопрос, но лишь сделала себя глупым ребенком, которого он хотел прижать к себе. — А тебе не нравится спать? Или просыпаться? — Мне не нравится этот бессмысленный разговор. И он хмыкнул. Отвернулся, немного насупившись, а затем достал мелок — белый, как ночная луна, светящаяся сквозь шторы моего ветхого, едва не умирающего, дома. Закатив рукава кофты, написал всего одну фразу, поселившуюся в моём сердце горькими сомнением и страхом — открой свои глаза. Я приходила в среду. Я приходила во вторник и в пятницу, однажды пришла в понедельник, но его не было в этот день, из-за чего я подумала, что по понедельникам он не приходит и, наверное, то было нормально. Но для меня показалось это странным, потому что в моём сознании его жизнью было это место. Он не мог просто ходить в магазин за молоком и есть хлопья по утрам, заправляя постель или кататься на велосипеде, пачкая свои брюки в масле. Но он делал это. Он бегал по цветочному полю, плёл мне самые красивые короны и даже смастерил качели, когда мы впервые решили выйти за пределы станции, ближе к городку, который по сути можно было уже обозначить деревней. И ветер завывал в эти моменты нам в уши, заставляя прижиматься друг к другу в поисках тепла или в поисках любви, чужих, но таких же раненых сердец, как было написано в его книжке, что парень читал по пятницам. Но в среду мы неизменно встречались на станции. Я держала в руках свой новый билет, а он болтал ногами, размышляя над своим странным, но таким подходящим ему именем. Иногда юноша напевал песни, протягивая звучное «а-а-а», а иногда сидел молча, касаясь моих пальцев, будто переживал, что тот самый день настал. — Однажды я убегу, — говорю тихо, но не потому что я долго молчала, а потому что безумно волнуюсь, когда думаю об этом. — Но не сегодня, — замечает он, мягко улыбаясь, поджав губы. — Не сегодня, — хмуро соглашаюсь, опуская глаза и впиваясь взглядом в носки своих туфель. Тёмно-коричневые. Под цвет его брюк. Под цвет его глаз. Под цвет моих волос. Под цвет сидений в стареньком поезде, на который я обязательно сяду в следующую среду. И я лгу себе. Снова. — Джеюн, — окликаю его однажды, чтобы после заметить, как он вздрагивает, поскольку не привык слышать собственное имя с моих уст, — почему я о тебе ничего не знаю? — А разве это проблема? — ослепительно улыбаясь, парень разводит руками, пока часы за его спиной тихо отбивают без пятнадцати пять, а сам он смотрит на меня внимательно, даже слегка иронично, — Ты знаешь столько, сколько предпочитаешь знать. — Или столько, сколько позволяешь мне ты, — шепчу укоризненно, но он даже не стал отпираться или прятать глаза: — Может и так. Лето здесь кажется бесконечным. Кажется, что никогда не наступит зима или осень, кажется, что Джеюн никогда не уйдёт с этой станции. Поезд, приезжающий ровно через десять минут, стоит напротив, но с места я не встаю, продолжая учащённо дышать и трепать своё давно уже не белоснежное платье. — А ты не хочешь поехать? Киваю на поезд, привлекая тем самым его внимание. Джеюн кажется задумчивым, даже слегка потерянным. Я предлагаю не потому что мне страшно отправляться в это путешествие одной, а потому что я действительно хочу быть в этот момент рядом с ним, забрать его из этого города прочь, забыв обо всём. И он понимает мои чувства, потому что берёт мои руки в свои ладони, и несильно сжимая их, смотрит в глаза. И теперь теряюсь я. Смущаюсь, неловко отводя взор на транспорт, отдавший гудок об отправки. На нашей станции нет вокзала, только одна одинокая будка с кассиром, что уже не удивляется мне каждую среду, а молча отдаёт новый билет, опуская смешок. Неприятный. А Джеюн достаточно тёплый и милый, смотрит искрящимися глазами и находится так близко, что будь бы я посмелее, я бы обязательно поцеловала его. — Но ведь ты хочешь покинуть этот город. А я и есть твой город, — едва шепчет, прежде чем оставить лёгкий поцелуй на указательном пальце, рядом с деревянным колечком, подаренным им, — одинокий и по-летнему юный. — Но лето рано или поздно заканчивается. — Всё рано или поздно заканчивается. Когда до осени остаётся неделя, я встречаю Джеюна у лавки, выбирающего себе спелые сливы. Людей здесь почти нет, но улица уже не кажется такой пустой, хотя бы из-за громкого голоса женщины, что обсыпала юношу сотнями комплиментов. Одна из немногих в этом месте, кто действительно мог подарить пару добрых слов. Но интерес вызывает только мой друг и маленький кулёк в его руках, будто говорящий, что это всего лишь одна из немногих вещей, что я о нём знала. — Я могу кормить тебя сливами каждый день, — обронил он, провожая меня до дома и подавая лакомство, — но от этого слаще они не станут. Но я была не согласна. Потому что с его рук всё для меня было вкуснее. Или я так думала. В последнюю среду я уже не сидела на скамейке. Не ждала Джеюна в вечно зелёной кофте, будто он никогда не знал больше цветов. Не искала его глазами по платформе, хотя знала, что он стоит за моей спиной и смотрит обжигающе горько, но понимающе нежно — так, как умел только он. И я сжимаю чемодан всё крепче, потому что прекрасно знаю, что если я обернусь назад, то я снова останусь. — Ты убегаешь, — не скрывает грусти он, и подходит чуть ближе, почти касаясь спины, прячущейся за хлопковой тканью платья. — Я двигаюсь дальше, — отвечаю, но сама не знаю правда ли это, или же я снова вру. — Оставишь свой вечно зелёный город? — слышу улыбку в его голосе, отчётливо понимая, что говорит он вовсе не об этих серых, мёртвых домах. Он говорит о себе и о нас. — Я предлагала отправиться в путь вместе. — И всегда убегать? Весна так и не придёт, если всё время бежать от осени в новое лето. — Моё лето останется здесь. На этой станции оно будет дышать твоим дыханием и новым приездом очередного поезда. Я просто открыла глаза, как ты и писал. — И снова обманула себя, — он хмыкает, касаясь пальцами моих волос, но прежде чем он что-то скажет ещё, я запрыгиваю на подножку поезда, заходя в тамбур. И не выдерживаю. Нерешительно оборачиваюсь, глядя прямо в его тёмные, опечаленные глаза. Он всё такой же: мягкий и добрый, русые волосы скрывают часть лба, делая вниз спадающую челку, что он иногда сдувал губами во время песен, и он всё в той же растянутой кофте, глупой и донельзя странной. — У тебя нет больше одежды? — улыбаюсь, кивая вперёд и вызываю в нём ответную реакцию, выраженную в лёгком изгибе манящих меня губ. — Для меня эта вещь, как твоё дорожное платье. Он увиливает. Я это прекрасно понимаю, потому что у Джеюна не бывает всё так просто. С сожалением глядя на поезд, он машет рукой машинисту, зная что остались считанные минутки до отправки и нашего расставания. И когда я склоняюсь ниже, поманенная его пальцем, парень оставляет трепетный поцелуй на моей щеке. Будто поцеловало лето. Словно я не умела дышать, замирает моё сердце и я поднимаю глаза, боясь упасть вниз, из-за чего крепко цепляюсь за поручень. Он на две головы ниже, но это совсем не мешает Джеюну протянуть ладони и коснуться моих щёк, наклоняя меня всё ниже и ближе. Тёплый ветер тихо подул в этот день, запоминая, как нежно парень коснулся моих губ, оставляя себя в ярко зелёном прошлом. — Ты правда не хочешь купить билет? — шепчу, не разрывая зрительного контакта между нами и он касается волос, мягко скользя по голове ладонью. — Триста сорок четыре билета, прежде чем я наконец-то открыл глаза, — отвечает он, пока я отпускаю его ладонь из своей руки, глядя как он отходит и исчезает за закрытыми дверями. Мне пришлось купить триста сорок девять. И почему-то кажется, что этого было недостаточно. Или же мне придётся купить ещё один, чтобы вернуться в своё лето, к парню в глупой зелёной кофте и к городу, который оказывает не такой уж и мрачный и тоскливый. Если не бежать из него.