Горькое причастие

Когда Аннику увели, в комнате воцарилось молчание. — Сколько вы наблюдали за ней? Вы знали, что она ангел? — бесцветным тоном задала вопросы Алекс. Люсьен одарил её внимательным взглядом. — Мы знали кто она, но также знали, что не можем просто её убрать. Внутри Морис зашевелилось что-то неприятное. — Что ещё? — её голос сел, и она поморщилась, сжимая пальцы. — Что ещё вы скрываете от нас? Слово «агент» звучало гордо лишь на устах. Алекс не питала иллюзий, в самом деле, она уже смирилась с тем, что она и подобные ей лишь расходный материал. Люсьен одобрительно улыбнулся, взбесив Морис ещё больше. Все эти игры в тайны, скопления недомолвок, словом, всё то, на что она раньше решительно не обращала внимания — теперь задевало её. Чёрт раздери их всех, она рискует своей шкурой, и она имеет право знать. — Вот оно, Александра, — с ленивой торжественностью объявил Люсьен. — Ты начинаешь задавать правильные вопросы. С губ агента сбежал невесёлый смешок: — Толку от этого? Мне всё равно никто ничего не расскажет. Люсьен понимающе склонил голову: — Ну, это вопрос доверия, — промолвил он. В пасмурных, тёмно-серых глазах Эосфора трепещет выжидательность. Алекс становится неуютно. — Да, именно так, — сухо заключила она, толкая дверь. — Таким как я доверять неразумно. Прежде чем выйти в коридор, Александра видит разочарование в поджатых губах следователя. Ей, конечно же, наплевать. Они едва знакомы, чтобы задумываться о чувствах друг друга. В ведомстве никому нет дела до разочарований. От исполнителей ждут лишь качества работы и соблюдения нескольких условий, которые прописаны в контракте. Если облажаешься, то чувства начальника — это последнее что тебя будет волновать. Хешер проводил её обеспокоенным взглядом, и с противным чувством, Алекс поняла: её напарнику никогда не было всё равно.

*

Алекс понимает, что в её квартире кто-то был. Всё дело в кухонном окне. Оно распахнуто настежь, и от порывов воздуха слабо трепещет прижатый магнитом к холодильнику график её прошлых дежурств. Память у Морис крепка на подобные мелочи: окно было закрыто. Затаив дыхание, Алекс медленно продвигается вглубь. Пальцы ложатся на кобуру, готовые в любой момент выхватить оружие. Она действует как на тренировках или на заданиях: её тело собрано, в голове поразительная чистота. Морис толкает ногой дверь в спальню и прижимается плечом к косяку. Заглядывая в комнату, Алекс окончательно убеждается: в её доме никого нет. «Но окна не открываются сами, верно?» — рассуждает она, покидая спальню. Она движется спиной к двери, продолжая блуждать взглядом по родной обстановке. «Ванная, — думает она. — нужно проверить ванную». Её настигают со спины. Удар по голове кажется сильным, и Алекс думает, что ей раскололи черепушку. Комната переворачивается, потолок принимается вращаться, будто карусель на ярмарке. На горле Морис смыкаются чьи-то крепкие пальцы, ощутимо, но будто брезгуя или, абсурдное предположение, стремясь сохранить жизнь. — Пусть отпустят Аннику, — говорит кто-то. Голос незнакомый, низкий, лишённый эмоций.— Отпустят, и мы никого больше не тронем. Алекс поднимает не слушающиеся руки, ведомая призрачным стремлением бороться. И натыкается на пустоту. Дрожащие пальцы неловко обследуют собственную шею. Морис открывает глаза, не помня когда успела зажмуриться. Её отпустили. Воздух, поступающий в лёгкие с каждым вздохом, кажется твёрдым. Александра переворачивается на живот и кашляет. Через пелену выступивших слёз комната кажется упрятанной в дымку. Сил не остаётся, Морис доползает до кровати и проваливается в тяжёлый, сумбурный сон.

*

— Чёрт возьми! Леви, разумеется, не в восторге. Он измеряет шагами тесную кухню Морис, то и дело зарываясь пальцами в волосы. На солнечном свету они кажутся золотистыми. Алекс отстранённо наблюдает за тягучими бликами, опрокидывая в себя очередную рюмку водки с тоником. — Это ж надо так вляпаться, — Хешер удручённо качает головой. Алекс равнодушно пожимает плечами. — Как они узнали твой адрес? Ничего не понимаю… Да чёрт возьми, Лекс! — Заткнись, — обрывает Морис. Она подпирает охмелевшую голову ладонью. — Присядь, Леви. Будь любезен. Хешер смотрит на Алекс с недоверием, но подходит и садится. Он опускает плечи и прячет взгляд в пол. — Когда ты пил в последний раз? — спрашивает Морис. Протягивая руку к бутылке, она пьяно прищуривается. — В выпускном классе? Алекс громко смеётся собственной шутке, задрав голову. Повязанный на шею платок, обнажает тёмные контуры чужих пальцев на шее. — Вот что, Морис, — Хешер убирает водку от её пальцев и решительно поднимается. — Собирайся. — Куда? Ты чего это встер… Встр-епе-нулся? Леви поспешно уходит, но вскоре возвращается. В его руках Алекс замечает свою куртку. — Мы едем в отдел. Ты пишешь заявление… Морис медленно качает головой. — Хрена-с два, — спорит она. — Я сейчас говорю с трудом. А писать заяву. Александра усмехнулась. — Я помогу, — мрачно обещает Хешер и всучивает ей одежду. — Потом зафиксируем следы увечий… Да, и придётся заехать в лабораторию. Как твоя голова? Алекс решает поддаться. Она изрядно пьяна, её чуть не убили в собственном доме, а Леви говорит разумные вещи. «Наверное разумные, — поправляет она себя мысленно, пытаясь просунуть руки в рукава. — Под бухлом всё кажется разумным». Леви тяжко вздыхает. — Дай сюда, — он цокает языком и помогает ей справиться с злополучной курткой. Морис хихикает. У Хешера глаза похожи на коньяк или… Или шоколад. И от того и другого она бы не отказалась. — Дурная? — спрашивает вдруг он. Алекс ловит себя на том, что держит лицо Леви в своих ладонях, будто собираясь поцеловать. — Мне нравится цвет твоих глаз, — объясняется она непринуждённо. Леви почему-то ей не верит, окидывает взглядом, полным сомнений, и Александра чувствует обиду. Она решительно прячет её в самую глубь пьяного сознания. Клянётся себе никогда больше не пить, а Леви тем временем ведёт её за руку. Алекс невзначай интересуется каким одеколоном он пользуется, и не дожидаясь ответа говорит: — Никогда не меняй его. Хешер бормочет в ответ что-то присущее только ему, и Алекс поздно понимает, что будет помнить каждую секунду своего пьяного поведения. Будущая Морис уже окоченела от стыда.

*

Память извилиста, как лесная тропинка. Местами зыбка, будто топи: ноги вязнут, руки хватаются за стебли осоки, и те не стремятся помочь, лишь оставляют порезы на ладонях. Сравнение с болотом приходится как нельзя лучше. Леви застаёт свою мать за рисованием. Она сидит в разобранной постели, оперевшись о резную спинку кровати. Бледные пальцы сжимают альбом для набросков, пол усеян изрисованными листками. Хешер замечает нетронутый поднос с завтраком, там, где он его оставил, на табурете, служащим прикроватным столиком. — Ты знаешь, как там хорошо? — спрашивает мама, не поднимая глаз. Она мечтательно выводит линии карандашом по бумаге. — Там всегда тепло, ничуть не знойно. Идеально. И нет ни ночи, ни дня, но есть восходы солнца. А какие ароматы! — Мам, — Леви опускается на колени возле кровати. — Посмотри на меня. Рамона делает вид, что не слышит его. А может, и впрямь не слышит: её взгляд становится затуманенным, почти сонным, наполненным обманчивым теплом воспоминаний. — Там пахло миндалём, иногда ветер приносил запах лимонного дерева или вишни, — она прикрывает глаза, продолжая рисовать в слепую. — Я совсем забыла, какие там были дожди. Тёплые, нежные… Ты мне вряд ли поверишь. Рамона замолкла. По её лицу катились слёзы, они срывались и падали прямо на рисунок. — Ну вот, — пустым голосом заявила она, поспешно стирая влагу с щёк. — Испортила всё. — Тебе стоит отложить это, мама, — Леви не мог видеть её мучений. Он мягко вытянул из её пальцев альбом, и тогда Рамона разрыдалась. Леви обнял её, гладя по дрожащей спине, и испытывая к самому себе ненависть. — Там все мои друзья, все-все мои друзья, — вдруг замолкнув, принималась говорить Хешер. — Я до сих пор вижу их лица. Леви будто и сам видел вечнозелёные сады, кожей внимал медовому дыханию ветра, купался в тепле солнечных лучей… Он понимал Рамону. И от этого ему становилось тошно. Стало ещё хуже, когда мама принялась играть роль себя из далёкого прошлого: — Как на работе, Леви? Ты голоден? Выглядишь замученным. Снова гоняли? — Ты ведь знаешь, моей работе никогда не приходит конец, — Хешер спрятал взгляд. — И я скоро должен вновь идти. Мать рисовала одно и тоже из раза в раз, только меняла стиль и манеру изображения. Всегда одна и та же каменная арка, увитая диким виноградом, а за ней зеленеет тропа, ведущая в приятную неизвестность. Ведущая домой. У Леви что-то всякий кололо под ложечкой, появлялось нестерпимое желание заглянуть за границы бумажного листа… — Тебя что-то тревожит, — Рамона становится обескураживающе проницательной, в её дымчато-иловых глазах вспыхивает глубинное знание. — Поделись со мной. Чем я могу помочь? Леви неосознанно отпрянул от протянувшейся к нему руки. Как в замедленной съёмке он смотрел, как пальцы матери падают на одеяло. — Ты мне очень поможешь, если поешь, — Леви метнул красноречивый взгляд в сторону нетронутого завтрака. — Понимаю, ты тоскуешь, но смерть от голода… — Мне не грозит, — Рамона изящно взмахнула рукой. — Но от горячего кофе я бы не отказалась… Нет! Я сама. Мне нужно вылезти из постели. Она подняла поднос, попутно потрепала сына по волосам и выскользнула из спальни. Леви взглянул на наручные часы, не желая опоздать на работу. Он поднял один из набросков и аккуратно сложив, положил в карман.

*

Алекс смотрела на приклееную к прилавку табличку «Мы обслуживаем только людей». Аптекарь, несмотря на ситуацию, напуганной не выглядела. — Итак, вы говорите, их было двое? — спросила Алекс и потёрла лоб. Её преследовало похмелье. — Да, — фармацевт сложила руки на груди и хмуро кивнула. — Пришли, будто их тут только и ждут. Голос женщины резал Алекс виски, она облокотилась о стенку прилавка. — Как вы поняли, что перед вами не люди? Сотрудница пренебрежительно фыркнула. — Они между собой болтали на своём языке, я сначала решила, что иностранцы. Но ни на один человеческий язык не было похоже. — Да? Вам повезло. Енохианский язык один из самых древних, по мнению лингвистов. — Вы смеётесь? — оскорбилась женщина. Алекс поспешила её переубедить. — Прошу прощения, нас в академии заставляли учить, как говорил препод, язык врага, и я... — она не договорила, взгляд её случайно опустился к полу, где темнели капли свежей крови. — Один из них был ранен. — Разумеется, — фармацевт пожала плечами. — Они хотели купить бинты, но я конечно, не продала, сказала, что закончились… Морис прервала её взмахом руки. Ангелы не могли пораниться по вине случая. А это значит… — Леви? Приём. За последние три часа от отдела поступали сообщения о обнаружении? — Эмм, да-а, — растерянно протянул Хешер и тут же добавил уверенно. — Да, поступали. Южный район. Объект проявил крылья у всех на виду. — Статус? — Задержан. — Черт… — Алекс прикусила губу. — Ладно, держи меня в курсе. До связи… Хотя нет, стой. Найди мне номер старшего следователя. Александра чувствовала: все события связаны между собой. Анника, нападение в её собственном доме с целью предупреждения, теперь это… Ангелы всегда тщательно оберегали свою суть, именно поэтому услышать их говорящих на своём языке — огромная редкость. А для них это страшная опрометчивость. Морис ощутила мрачное удовлетворение: никто в отделе не спешил разбираться с тем случаем в её доме. Хешер слов на ветер не бросил: заявление было написано, увечия зафиксированы... Вот только дальше этого дело не пошло. Алекс ухмыльнулась: ей нельзя верить. Она на плохом счету. В аптеке было тепло, пахло карболовой кислотой и йодом. Алекс чувствовала, что мысли текут замедленно, лениво. Досадно. Она выскочила наружу, под прохладный воздух, бросив напоследок предупреждение не топтать улики. На Агарт опускался вечер. По коже Морис пробежали мурашки. Она вспомнила, что именно здесь, в центре, среди старинных зданий, наряженных в лепнину, была счастлива последний раз. Последний раз чувствовала себя молодой, всесильной и чертовски влюблённой. И вечер тогда был таким же ласково-тёплым, свежим. И можно было держаться за руки, не боясь озябших пальцев… Всё было похожим, но совсем другим. Куда более насыщенным. Алекс остановила приступ ностальгии. «Прошлое принадлежит прошлому», — рассудила она, и почти обрадовалась, когда из подъехавшего автомобиля вылез Люсьен. Они пожали руки в качестве приветствия, и Морис поспешила ввести следователя в курс дела. Они зашли внутрь, и Алекс уже представляла себе лицо аптекарши, и то как она принялась бы украдкой поправлять прическу, отвечая на пресные вопросы молодого следователя. Александра насмотрелась на подобное с лихвой ещё в том самом прошлом, о котором ей совсем не хотелось думать. — Какого хрена? — мрачно поинтересовался Люсьен, вырывая Морис из её туманных мыслей. Она решила, что это он выразился слишком мягко. — Ты поэтому меня вызвала? Я думал, тебе нужна помощь в поиске двух крылатых… Взять показания, поискать доказательства, и всё в этом роде, А тут, оказывается, вот что. По стеклянному стенду стекали брызги крови. Табличка «Мы обслуживаем только людей» стала красной, но буквы всё равно проступали отчётливо. Морис тоскливо подумала о том, что ворчливой аптекарше не суждено розоветь под учтивым взглядом следователя, как и не суждено вернуться домой, к семье или к своему одиночеству. Из-под прилавка просачивалась кровь, собираясь в тёмную лужу. — Нет, её убили, — ровным голосом отозвалась Алекс. — Нужно вызывать экспертов. — Её? – переспросил Люсьен. — Она здесь работала, — неторопливо объяснила Морис, не в силах отвести взгляд от сгустков крови. Казалось, что та повсюду. — Это она совершила вызов. И была жива минут пять назад… Алекс не хотела думать о том, как выглядит тело несчастной женщины. — Идём, — Люсьен настойчиво потянул её к выходу. — Ты здесь уже ничем не поможешь. — Я в порядке. — Рад слышать, но я не о тебе забочусь, а о сохранении места преступления в надлежащем виде, — пробормотал следователь, отпуская её руку на улице. Украдкой Морис порадовалась, что Эосфор так заботится об уликах. Увиденное шокировало её. Она подожгла сигарету, рассеянно наблюдая за тем, как Люсьен вызывает соответствующие службы. «Когда информация просочится в газеты, наступит задница», — предрекла Алекс. Люсьен встал рядом с ней, вытащил из её пальцев сигарету и затянулся. Морис беззвучно хмыкнула, представив его реакцию на то дерьмо, что она курит. — Значит так, давай договоримся, Алекс, — он вернул ей сигарету и едва поморщился. Дешёвый табак не пришёлся ему по душе.— Тебя здесь не было. Я тебя не видел. Ты позвонила мне, вручив занятное дело, а сама помчалась обшаривать районы в поиске сбежавших амуров. Как и должна была поступить согласно уставу. Морис щелчком отправила бычок в урну. — Намекаешь на то, что я плохо работаю? — Намекаю на то, что ты уже должна валить, — Люсьен окинул её задумчивым взглядом и неожиданно произнёс. — А ещё я думаю, что прошлое тянется за тобой. Сама ты этого не осознаешь, но тебя выдают твои действия. — Чушь собачья, — Морис дёрнула плечом. От слов следователя она почувствовала себя жалкой. — Да? Тогда почему ты сегодня не бросилась искать нарушителей по горячим следам? — Люсьен сделал шаг вперёд и заглянул ей в глаза. Его голос зазвучал очень тихо. — Ты пыталась найти саму причину, вот почему... Александра поджала губы, не находя слов для возражения. Да и они ей не понадобились, вдалеке раздался вой служебных сирен. Уходя, Морис чувствовала, как взгляд следователя впивается ей в спину, поднимая в душе робкое желание обернуться. Алекс не нашла на это ни одной чёртовой причины.