Горькое причастие

— Ещё скажи, что веришь в лунных фей, или может быть, в Господа? Люсьен смеётся, наверное, даже заразительно. Только Алекс не до смеху, поэтому она даже улыбки не давит. Помощи от старшего следователя почти нет. Почти — потому, что в библиотеку академии, пропуск в которую истёк лет пять тому назад, не понадобился, как и атрибуты следователя, вроде, удостоверения или значка. Морис отложила книгу, оказавшуюся бесполезной, и подвинула к себе другую. Люсьен закурил, воровато оглядываясь, в открытое окно. Алекс слышала, как где-то внизу шумят школьники, играющие на поле. В книгах повторялось всё одно и то же, то, о чём она и так знала, только разными словами. — Молодые люди! — у библиотекаря проходившей мимо чуть было книги не попадали из рук. — У нас тут не притон… И на окнах сидеть не разрешено! Из какой вы группы? — женщина сердито надела очки, подходя ближе. Морис представляла, как убьёт Люсьена самыми жестокими способами. Он очаровательно улыбнулся, слезая с подоконника. — Извините меня за такую наглость, уважаемая, — Люсьен состроил виноватое, сокрушённое лицо. — Мы не студенты, а всего лишь сотрудники ведомства. Работаем над чрезвычайно сложным делом. Простите! Забылся. Люсьен опустил взгляд и выбросил недокуренную сигарету в окно. Через некоторое время библиотекарь принесла пепельницу. — Может, вам помочь с поиском книг? — Если вы знаете что-нибудь, где упоминается первейший ангел, мы будем признательны, — отозвалась Морис. — Так же нас интересует подробная история Эдема. Сотрудница кивнула и вскоре принесла книгу, на вид которой можно было дать сотню-другую лет (недаром её несли так бережно, будто ребёнка). — Она на Енохианском, но думаю, со словарём… — Не стоит, — быстро вклинился Эосфор. — У меня всегда был высший балл по этому предмету. Алекс фыркнула и поблагодарила библиотекаря. Люсьен наклонился над столом, будто собираясь забрать книгу. Ноздрей Алекс коснулся тонкий аромат его одеколона. — Ты скажешь, зачем мы этим занимаемся? Морис отодвинула его и посмотрела с усталой прямотой. — Адам поручил нам это дело, что неясного? Люсьен неверяще наклонил голову, ритмично постучал по переплету книги. — Здесь есть скрытый контекст, Алекс, — уверенно заявил он. — Ты что-то не договариваешь. Морис сложила руки на груди и принялась хмуро сверлить стеллаж за спиной Эосфора. Вводить в курс дела Люсьена было не очень разумно. Алекс не хотела ещё больших проблем, ей хватало прежних. — Читай, — приказала она. — Ой, какие мы строгие, — насмешливо протянул Люсьен. — А вот возьму и не буду читать. Или буду читать, не переводя. — Я проработала агентом два года. — И что? — Сломаю твой красивый нос так, что ты не успеешь и моргнуть. — Хах! И это тебе ничем не поможет. Со сломанным носом тяжеловато читать вслух. Морис вздохнула. Люсьен примирительно улыбнулся и выжидательно уставился на неё. — Будь добр, — проговорила Алекс. Люсьен удовлетворённо кивнул и раскрыл книгу. Он коротко откашлялся и грациозно приземлившись на соседний стул, начал читать: — И обращаюсь я к тебе, первый из сынов человеческих, услышь моё слово и приготовь небо и землю для деяний от воли моей… — Может, заглянешь в оглавление? — перебила его Морис. — Его здесь нет, — пошуршав страницами, заверил Люсьен. — Ибо создал я чудом светлым священную землю, и дал ей имя славное — Эдем. Теперь и отныне будешь ты царствовать в ней, о первейший, среди ангелов, населяющих небо, и животных, обитающих на земле. И будет перед тобой всё, чего душа пожелает, и всё до чего рука коснётся, станет твоим. — Я так и не понял, к кому он обращается, — проккоментировал Люсьен. — Только помни о трёх главных правилах: не возомни себя выше создателя своего; не пытайся найти другого себе царства, кроме того, что у тебя есть, ибо так начинается грех; не корми ангелов моей плотью и не пои их моей кровью, когда я умру, ибо создавшего вечность ждёт начало. — Какой бред! Кому вообще придёт в голову… — Люсьен потёр лоб, но не дождавшись ответа Морис, продолжил чтение. — И вот явился первейший из рода человеческого, и имя ему было… Эосфор прыснул, но на вопросительный взгляд Морис, прикрыл ладонью рот, оторвавшись от чтения. — Адам, — произнёс он наконец, собравшись с духом. — Прикинь, если Картера назвали в честь мифического персонажа? Он вернулся к книге. С недоумением Люсьен перевернул несколько страниц. — Текст обрывается. Морис наклонилась к нему, чтобы проверить. — Кто-то вырвал страницы? — Или они выпали от старости, — пожал плечами Люсьен. — Ага! А вот и Ангел Зари. Родился он вместе с самой яркой звездой, и впитал в себя и свет её, и красоту, и силу. И был он первым в своём роду. Морис принялась записывать в блокнот. — И родились иные звёзды на небе, и произошли от них другие ангелы, и все они признали в Первом своего царя. И принесли реки исход. Создатель умер. И затосковал Адам над его останками, и пролил слёзы горькие. Люсьен фыркнул. — И преисполнился он обиды и решил нарушить последнее и первое правило. Собрал он кровь своего отца в семь сосудов, и обратил его тело в семь яблок и разрезал их на сорок частей. И явился он на заре к ангелам и предложил причаститься именем отца его, создавшего вечность. И было им горько, как от полыни, и было им сладко, как от мёда. И затосковали первые из первых. Явился светлый ангел к человеку и спросил его: «Видел ли ты другие царства?» Адам не видел. И сказал тогда Ангел: «Так пойдём отыщем их, никуда Эдему не деться». И согласился человек, и лишился он престола и вечности, и дома, и пал к другим людям. И сделался великий разлом, и кто попал на грешные земли, не смог воротиться. — Прошу тебя, — не выдержала Морис. — Поищи что-нибудь конкретно про этого ангела. — Угу. На несколько минут установилось молчание. Шелестели переворачиваемые страницы, затихали детские голоса на улице. — И так стал наполнен гордыней царь ангелов от того что сумел обмануть самое ближнее к отцу создание, что позабыл имя своё и род, состарился и умер… Люсьен закрыл книгу. — Дальше ничего, лишь ободранные страницы. — Прекрасно, — ворчливо произнесла Алекс, хватая из пачки сигарету. — Ничего нового мы не узнали. Люсьен откинулся на спинку стула и посмотрел на потолок. — Ну почему же, — протянул он. — Чисто теоритически… Царю ангелов отшибло память. И, вполне возможно, он решил, что он человек. — И это охренеть как всё осложняет, — Морис поднялась, убирая блокнот в сумку и быстро докуривая сигарету. — Должен же этот ангел чем-то себя выдать, рано или поздно? — Эм, а ничего, что он умер тысячу лет назад? Морис застыла, потом небрежно кивнула. — Да, верно. Я подумала, что он, ну раз он ангел, то… — Пф! Дело раскрыто. Эосфор поднялся, на его лице проступило нетерпение. Ему было в тягость сидеть за книгами, когда нераскрытыми оставались настоящие дела. Морис молча вдавила бычок в пепельницу. С Люсьеном она была не согласна: будь ангел мёртв, Картер не искал бы его.

*

У Леви в кабинете привычно до боли пахнет кофе. Алекс врывается, как к себе домой, совсем забывая, что Хешер — больше не её информатор. Эта мысль пронизывает её насквозь арбалетной стрелой, когда взгляд натыкается на чужака в форме агента, которую она сама ненавидела, и нарушая устав, забывала в шкафчике раздевалки. Леви не было на его привычном месте. — Здрасьте, — сказала Алекс и решила соблюсти рамки приличий. — Я… — Александра Морис, — закончил за неё незнакомец оторвался от стены, которую подпирал и подойдя, протянул руку. — Сэм Робинс. Алекс пробежалась по нему сканирующим взглядом: молод, но старше её или Хешера, рыжеволосый, и кажется, не глупый. Мысленно Морис выдохнула: во всяком случае не самый худший вариант. — Новенький, — раздался голос Леви, и он собственной персоной вылез из-под стола, с кучей проводов в руках. — Какими судьбами, Лекс? Морис спрятала руки в карманы, и перекатившись с пяток на носок, покосилась в сторону Робинса. Намёка тот не понял. — Мы можем выйти, Леви? — спросила Алекс. Сэм тут же подскочил. — Прошу прощения, — бросил он и скрылся за дверью. Леви уставился на Морис. Она выждала немного и подошла к его столу. — Ты ведь хорошо знаешь ангеловедение? — спросила она. По лицу Леви пробежала тень, он выронил один из кабелей. — Да, неплохо, вполне… Да. — Ангел Зари мог переродиться? Леви почесал в затылке и пожал плечами. — Хрен его знает. Это тебе мою маму надо бы спросить. — Точно! Она ведь историк! Когда она сможет встретиться со мной? Хешер замялся, он полез за упавшим проводом, и когда выпрямился, оказался лицом к лицу с Морис. Это застигло его врасплох. — Мне это нужно по делу, но вообще я давно хотела узнать о тебе чуть больше. Алекс откровенно заигрывала, мешая чувства с работой, и где-то на заднем сидении её ментального автомобиля, несущегося в неизвестность — высокомерно посмеивался Картер. — Я польщён, — тихо произнёс Леви. — Но моя мама, — он покосился в сторону двери снизил тон. — Она очень больна. Тебе будет тяжело вести с ней разговор. Морис поникла. Разочарованно вздохнув, она направилась к выходу со словами: — Жаль, это была такая отличная возможность, но раз уж всё так плохо, то не смею настаивать. Хешер раздосадованно поморщился. — Постой. Морис развернулась, вскинув бровь. — На самом деле встречу можно устроить. Хотя бы сегодня, я всё равно собирался к ней зайти. — Ты ходишь туда почти каждое утро и почти каждый вечер, — выдала Морис и тут же прикусила губу. — Извини. Она почувствовала себя мерзко и крайне глупо. — Откуда ты знаешь? — Леви посмотрел на неё с осторожностью. — Только не говори, что шпионишь за мной. Морис рассмеялась. Хешер выглядел недовольным. — Нет, — опровергла она. — Просто поговорила с твоими соседями. — Какие странные у тебя увлечения, — пробормотал Леви. Алекс вспыхнула. — Их бы не было, если бы мой бывший не оказался злобным психом манипулятором, а ты не был бы таким скрытным говнюком! Леви посмотрел на неё внимательно и вздохнул, будто принимая какое-то тяжёлое решение. — Хорошо, я скрытный говнюк, чёрт с ним. Давай перейдём к той части разговора, где мы миримся и я сообщаю тебе, что освобожусь в десять вечера. Хешер посмотрел на неё устало, будто ожидая новых упрёков и дальнейших споров, но не сдержал улыбки, заметив удивлённое выражение лица Морис. — Тебе стоило идти в дипломаты, — проговорила она, и казалось ей, что она вот-вот сделает или скажет что-то ещё. — Просто у меня работа, — объяснил Леви, он надел переговорное. — Сэм, у нас вызов. Морис неловко улыбнулась. Наваждение отпустило её. — Не буду мешать. Спасибо за помощь.

*

Знаки, знаки, знаки… Рамона видит их всюду: зловещие, знамёна беды. Воздух вокруг враждебно сгущается, норовит задушить. Дом наводит тоску. Дремлет в уголках памяти призрак мужа, воскрешая на теле тепло его рук. Рамона бросает взгляд на настольные часы. До прихода Леви у неё есть целый час. Она торопливо одевается, и не застёгивая пальто, выходит из дома. Смотрит в небо. Смеркается. На горизонте остроносые фрегаты синих туч обещают тёплую ночь. Закат умирает, продираясь сквозь мачты облачных кораблей, растекаясь лавой. Рамона вбирает губами воздух, замирая на месте. «Что-то грядёт», — думает она и медленно бредёт в сторону парка. Там сейчас пусто, разве что появится какой-нибудь любитель поздних пробежек, да также быстро скроется, оттеняя тишину ритмичным стуком подошв об брусчатку. Рамона заняла краешек скамьи, под защитой старой липы с извилистыми ветвями. И тихо было, даже птицы попрятались. А предчувствие ядом, тягостно разливалось по венам. Так было и тогда, много лет назад, в другом мире. Рамона чувствовала, что не должна есть принесенное человеком причастие, что правы были звёзды, предупреждавшие о беде. Но их царь приветствовал человека, и утешил всех своим спокойствием и радушием. Её же поразило другое. Тёмное пламя в глазах человеческого царя, насыщеннее, чем агаты в извилистом серебре его венца. Скорбь — Рамона не могла вспомнить ни одного живого существа, у кого на лице читалось бы тоже самое. Он был сам по себе тонок, бледен, будто изваяние из фарфора, златовлас. И прятал он свою хрупкость в траурном чёрном одеянии, и сердце Рамоны сжалось от боли и внезапного, жадного обожания. Она никогда не забудет вкус яблочной дольки, будто сладкая кожица засела в горле. И не выветрится из памяти дымный вкус вина, кровь её до сих пор помнит. Хешер сжала пальцами виски. — Да, что-то грядёт, — прошептала она. — Беда. Она не заметила, как рядом, на скамью, приземлилась чья-то тень. — Верно, — у тени был голос. И Рамона его узнала. Узнала бы, минуй ещё одна тысяча лет, погасни солнце или разверзнись бездна. Не забывала она этого вкрадчивого, острого голоса. И всякий раз, стоило ему проступить в мыслях, осквернял он её нежную любовь к Шону. — Адам, — выдохнула она, не смея оборачиваться. Она ощутила смятение, когда он придвинулся. Застыла, боясь явить его глазам слабость. Адам принёс с собой запах Эдема. Вечную весну. Спокойствие. — Нашёл тебя через твоего сына. — Леви? — оборона пала. Рамона обернулась, обнаруживая лицо Адама ближе, чем она ожидала. Его бледная рука с длинными пальцами пауком застыла на спинке скамьи. — Он тебя, разумеется не выдал. Я просто заглянул в его рабочее досье. Рамона нахмурилась. Он изменился, внешне это был всё тот же человек по виду, но он стал кем-то иным. Скорби пламя в его глазах пеплом осело, а то и развеялось. Не достанешь — одна пустота. Мягкая улыбка исчезла, на её месте лукавым полумесяцем зависла ухмылка. Нет, не тот это был Адам, который пришёл к ним однажды с причастием. Не тот человек, за сном которого украдкой наблюдала Рамона. Она вскочила. Не от страха — от неожиданности. В зелёных глазах проступила ясность, развеяв туманную дымку. — Что с тобой? — спросила она. — Что с тобой случилось? Адам взглядом указал на место рядом с собой, и Рамона вновь оказалась возле него, наблюдая с тревогой за тенями, мечущимися в тёмных глазах. — Мне нужна твоя помощь, — произнёс Адам. Могла ли она отказать? Уйти прочь, куда подальше, сбежать от темноты, что обещали его глаза? Рамона шагнула ей навстречу. Подступала ночь.