insomnia

13

— Смотри, — Какаши подошел к Ируке со спины и приподнял его руку за локоть, — чуть выше. Так. Теперь расслабь, — он надавил пальцем в изгиб чужой руки. — Кидай. Мальчишка, коротко замахнувшись, метнул сюрикен в ближайшее дерево. Заточенное лезвие ударилось в самый центр мишени, но отскочило, приземлившись в траву спустя секунду. — Ты попал в цель, — Какаши мягко улыбнулся и немного склонил голову набок. — Будь это человек, он был бы ранен. — Ха, бред собачий, — Ирука зло пнул лежащий около ноги камень. — Я не попал. Снова! — Больше практики, и у тебя все получится. Нет таких ниндзя, которые бы не умели метать оружие. Может, твое предназначение в другом? Хатаке прищурился, глядя, как мальчик закинул голову и посмотрел в розовеющее небо. На юном лице, начинающем становиться немного угловатым, проступила усталость. — Я не знаю. Порой мне хочется просто испариться, стать для всех невидимым. Глупо, да? Какаши не успел ответить. Ирука, нажав пальцами на сомкнутые веки, спрятал лицо за ладонью и шумно выдохнул, продолжив: — Глупо мечтать о том, чего и так в избытке. — Кто из нас двоих нытик, ты или я? Нет ни капли правды в твоих словах, — Какаши подошел ближе к Ируке и потянулся к его руке, закрывающей лицо. Переплел пальцы, а затем выпрямил, оставляя ладонь соприкасаться с чужой ладонью. — Ты видишь это? Мальчишка нахмурился и вгляделся с соединенные руки. У Хатаке ладонь была широкой и обтянутой кожаной перчаткой, тогда как ладошка Ируки была еще по-детски маленькой и узкой. — Вижу свои кривые пальцы. — Какой же ты тогда невидимый? — джонин усмехнулся, когда Умино закатил глаза и фыркнул. — Не неси ерунды, тебя все видят. Я тебя вижу, и испариться у тебя уже не получится.

***

15

На самом деле именно сегодня Какаши не хотел опаздывать. Привычку, которую он перенял у Обито, была данью уважения и воспоминаний, сегодня хотелось нарушить. Ему казалось правильным прийти на место встречи с Ирукой заранее, чтобы он не ждал Хатаке как обычно, но, конечно, Какаши, как один из самых ответственных шиноби в Конохе, был отправлен на миссию как раз в то время, когда ему было необходимо быть в родной деревне. Сегодня объявляли результаты экзамена на чунина, к которому Ирука готовился последние два месяца. А еще у Ируки был день рождения, и Какаши на самом деле переживал. Он сомневался, что после смерти родителей мальчишка вообще отмечал свой день рождения, однако все же подготовил подарок — новенький кунай был перемотан ярко-красной лентой и сейчас лежал в льняном мешочке за пазухой. Когда Какаши ступил на землю родной деревни, на небе уже появился серебристый полумесяц, и это значило, что Хатаке пропустил все, что только мог. Дощечка под его ногой скрипнула, когда он спрыгнул на крышу дома, где жил Ирука, и Какаши замер на мгновение, коря себя за усталость и неосмотрительность — свет в нужном ему окне моментально вспыхнул, и на улице показалось ничуть не заспанное лицо Умино. — Ты пришел, — мальчик — мальчик ли теперь? — тепло улыбнулся. Какаши поправил маску и быстро влез в окно, в котором только что исчез Ирука. — Я не мог не прийти. Прости, что опоздал. — Все в порядке. Миссия прошла успешно? — Ирука уселся на кровать, скрестив ноги и руки, и с любопытством оглядел Какаши. И джонин узнал этот взгляд — обычно Ирука смотрел на него подобным образом, когда искал подвох в состоянии его здоровья, и зачастую подобный взор всегда находил то, что искал. Какаши стиснул пальцами саднящую рану на боку и тоже растянул губы в улыбке. — Я могу тебя поздравить? Теперь ты чунин? Напускная небрежность в мальчишке мгновенно пропала, хотя он и старался держать лицо. Ирука сдернул одеяло с постели и вскинул вверх темно-зеленый жилет от формы чунина, начиная смеяться в голос. — Да! — Умино взлетел на кровать, подпрыгивая и сжимая в руках вещь. — Я сдал! Какаши усмехнулся, поражаясь жизнерадостности человека, который когда-то в один миг лишился всего, что у него только было. Он поражался и немного завидовал, что у Ируки хватало сил и смелости радоваться простым вещам и жить дальше. В отличие от Какаши в этом ребенке любви к своему существованию было в разы — в тысячи раз — больше. И то, чему Хатаке удивлялся сильнее всего, была способность Ируки помогать забываться. Своей улыбкой и беспечностью он раз за разом возвращал Какаши желание делать хоть что-нибудь, чтобы не просто существовать. — У меня кое-что есть для тебя, — в последнее мгновение пальцы дрогнули на льняном мешочке, но в конце концов Хатаке совладал с собой. — Надеюсь, он послужит тебе. Ирука скептично выгнул бровь и, развязав шнурок на мешке, заглянул внутрь. — Кунай? — мальчишка вытянул клинок за ленту. — Я не люблю метательное оружие. Какаши знал, поэтому был готов к такому ответу. Наверное, сейчас Ирука поймет, что был не слишком тактичен, и начнет оправдываться — Хатаке улыбнулся своим мыслям, представляя эту картину. — Тогда он будет еще долго напоминать обо мне, да? — джонин сглотнул и прищурился. — Когда-то давно я получил в подарок такой же кунай, но потерял его в битве, — он сам не заметил, как его голос начал дрожать, — если бы я знал, что это будет последний подарок от учителя, я бы никогда не взял его на поле боя. Минато-сенсей подарил мне его в тот день, когда мне дали звание джонина. Ирука присел, сразу же проникаясь настроением Какаши, и сочувственно поджал губы. — Но тогда я был таким бестолковым, что не думал ни о ком, кроме себя, — Хатаке надавил на глаз под повязкой, ощущая тупую боль в левом виске. — Спасибо, — по привычке Умино похлопал Какаши по сгорбленной спине. — С днем рождения, Ирука-кун. Ладонь мазнула по острым позвонкам и остановилась чуть ниже лопаток. — Прости, я заглянул в твое досье, когда у меня выдалась свободная минутка, — Какаши несмело взглянул на сидящего рядом мальчишку, сразу же начиная сожалеть о своем решении — широко распахнутые глаза подозрительно блестели от влаги. Спустя секунду веки встрепенулись, прикрывая расширенные зрачки, и по щеке стекла одинокая, крупная слеза. — Мне не следовало это говорить? — немного подвинувшись к Ируке, джонин провел кончиком пальца по его бледной скуле, растирая каплю и давая ей моментально высохнуть. — Мне жаль. — Никто не поздравлял меня с тех… пор, — Умино шмыгнул носом, отворачиваясь, и закашлялся. — Тебе не стоило мне ничего дарить. — Почему? — Какаши почувствовал в горле мерзкий комок. Он хотел сделать как лучше, а получилось все наперекосяк. В общем, как часто бывало в ситуациях, никак не связанных с миссиями. — Ты и так молчал слишком долго. Это твой третий день рождения с тех пор, как мы начали общаться теснее. — Но ты тоже молчишь, — Ирука, словно забывая о горестных воспоминаниях, ткнул Какаши прямо в пораненный бок, и тот сдерживался из последних сил, чтобы не зашипеть или выругаться от колючей боли. — Так нечестно, я не могу залезть в архив и просто так найти данные, которые меня интересуют. — Мне не нужны подарки, — опередил его Хатаке. — Если хочешь, чтобы я остался доволен, ложись спать. — Чушь собачья, — скрестив руки, Умино вздернул подбородок. — Ты начал много ругаться. Но ты действительно сделаешь меня чуточку счастливей, если уляжешься в постель наконец. Это была маленькая тайна Какаши, о которой совсем необязательно знать посторонним. Но иногда он, скрытый ночной прохладой, мог позволить себе сон на подоконнике шумного хулиганистого мальчишки, потому что рядом с Ирукой дышалось легче. Кошмары, которые преследовали Какаши уже не первый год, словно отступали, стоило джонину услышать сопение юного шиноби, и после таких ночей Хатаке был особенно бодрым. Привыкший спать урывками и боящийся закрыть глаза, лишь бы не увидеть высеченные на внутренней стороне века ужасающие картинки, Какаши радовался возможности понаблюдать за чужим сном и получить каплю своего — необходимого. — Что, опять будешь пялиться на меня всю ночь, АНБУ-сан? — Ирука облокотился щекой на плечо и с любопытством приподнял брови. — Ты, конечно, первоклассный ниндзя, но храпишь, как заправский дед. Он вдруг рассмеялся — заливисто и задорно. Смущенный своим чересчур быстрым разоблачением Какаши лишь потер глаза, ощущая, как по спине побежали мурашки от яркого, громкого смеха. Именно в такие моменты — по правде редкие и драгоценные — ему хотелось, чтобы Ирука был немного… другим. Более взрослым и менее сдержанным, и тогда, возможно, проблем со сном у Какаши стало бы чуточку меньше. Но это не точно.

***

17

Какаши почувствовал неладное в тот момент, когда увидел его глаза — как прежде темно-карие и бесконечно красивые, но со стоящими в них слезами. Ирука так редко плакал, что, если честно, это странно действовало на Хатаке — привычное желание обнять, с которым Какаши жил последние пару лет, стало сильнее, и джонин все же несмело приблизился к Ируке, беря его за запястье. — Мне отказали. Ируке Умино семнадцать, и если это не чертов переходный возраст с заскоками по расписанию, то Какаши — самый понимающий человек в мире. — Отказали в каком смысле? Чунин взорвался прежде, чем Какаши успел закончить вопрос — резко выдернул руку, пряча ее в карман, но тут же высвободил ее обратно. Он явно сердился. — Очнись, время — полночь! Откуда, ты думаешь, я пришел? С собеседования, что ли? — Ирука зло дернул себя за волосы, сдирая хвостик. — Я был на свидании, конечно. С уст Какаши слетело лишь тихое «О!». Вопрос о том, что именно джонин чувствовал к Ируке, стоял открытым даже для самого Какаши — сначала ему казалось, что то, что происходило между ними, было чем-то вроде братской заботы. Они оба лишились семьи и в нужный момент вдруг оказались полезными друг для друга. Ирука был маленьким и шумным, его хотелось утешать, учить чему-то новому и дарить опыт. Но потом, когда юному, самоназванному подопечному Какаши стукнуло пятнадцать, Хатаке начал сомневаться в искренности своих намерений — утешать, конечно, хотелось как и раньше, но немного другими способами. Несмотря на разницу в возрасте Какаши ощущал себя открыто рядом с Умино, понимая, что мальчишка давал в ответ не меньше, чем сам Какаши. Учил быть терпеливым, учил видеть радости в мелочах и учил следовать сердцу. Его хотелось слушать бесконечно, утопая в высоком мальчишечьем голосе и радостном смехе, и смотреть в теплые глаза цвета растопленного молочного шоколада, и трогать за худые пальцы, чуть грубоватые от мозолей, но не менее нежные в беспечных прикосновениях. Рядом с ним цвета становились ярче, а воздух — чище, и сердце билось так безумно часто, что казалось не совсем живым. Будто заведенным. И теперь Хатаке понял, что именно послужило причиной некой отстраненности в поведении Ируки в последние несколько месяцев — то, о чем чунин никогда не говорил, и то, что его, наверное, все-таки тяготило. — Ты когда-нибудь влюблялся, Какаши-сан? Ирука нечасто называл Хатаке по имени, поэтому тот завис на секунду, запечатляя в памяти легкое шипящее «ш» на языке Умино. — Сложный вопрос, — почти мгновенно ответил Какаши и вгляделся в глаза напротив. — Однако скорее да, чем нет. — И какой он был, тот человек? — чунин сморгнул подсохшую слезу и прикусил костяшку пальца. — Смог ли ты забыть свои первые чувства? — В нашем мире, к сожалению, так или иначе приходится сталкиваться с рядом проблем, которые тебе эти самые чувства могут доставить, — ответил Какаши, не зная, на самом деле, что вообще нужно говорить в ситуации, когда тебя отвергли. — Но если говорить на чистоту — нет, не смог. Ирука, явно не ожидающий этих слов, даже приоткрыл рот от удивления. Его брови скользнули вверх, а потом он нахмурился. — Тебя все еще гложет? — Меня ничего не гложет, — Какаши усмехнулся. — По моим представлениям влюбленность не должна мучить. И так как это мое правило, моя первая влюбленность до сих пор со мной, — он повернулся к Ируке и, положив ладонь ему на макушку, легким движением смахнул волосы. — И это не доставляет мне никаких проблем. — Как долго это продолжается? — Не знаю, года два? — Разве спустя столько времени влюбленность не должна перерасти во что-то большее? — спросил Умино и неосознанно потянулся за гладящей его рукой. В его глазах читалась ничем не прикрытая озадаченность. — Возможно, это прозвучит странно, но любовь — слишком громкое слово, чтобы называть им односторонние чувства. Наверное, если бы я мог сравнить то, что есть сейчас, и какие-то реально существующие узы, то я бы передумал. Но опыта у меня не больше, чем у тебя, к примеру, — Какаши улыбнулся одними уголками губ, надеясь, что такого ответа будет достаточно. — Довольно смущающая тема для трезвых разговоров. — Выпьешь со мной, Какаши-сан? Ирука даже подскочил от энтузиазма в собственном голосе, поэтому Хатаке пришлось похлопать его по плечу, немного сбавляя пыл парня. — Во-первых, тебе ещё не совсем положено, а во-вторых, почему бы тебе не поболтать об этом с твоими друзьями? Какаши одновременно презирал себя за произнесённые слова и ненавидел за трусливость, но в какой-то степени он боялся, к чему мог привести этот разговор. Слова нужно было подбирать слишком тщательно, а вопросы Ируки были слишком непредсказуемыми. Говорить же о своих чувствах, в которых Какаши не был уверен, джонин желанием не горел. — Как насчёт твоего приятеля Тоши? Он кажется мне неплохим парнем. — Хочешь избавиться от меня? Какаши резко поднял взгляд на Ируку. Если бы он не знал его достаточно, то подумал бы, что за этой фразой не стоит ничего, кроме шутки, но не деле же плохо скрытую обиду было слышно слишком хорошо. В последнее время Ирука все больше бросался подобными словами, словно проверял нервы Какаши на прочность и растяжение. — Зачем ты так? Я всего лишь подумал, что тебе будет комфортно с друзьями, с ребятами твоего возраста. — Мне и сейчас комфортно, — голос Умино подрагивал. — А с Тоши мы теперь не очень близки. — Вы поссорились? Наверняка, это вопрос времени, мы вот с Гаем часто не сходимся во мнениях, но каждый раз после ссор становимся только ближе. Это нормально, — ответил Какаши, подводя разговор к логическому итогу. Опасная тема миновала, и если Ирука все же захочет уйти, Хатаке его отпустит. Даже такого количества времени, проведённого с Умино, теперь хватало, чтобы поспать спокойно до рассвета и даже не проснуться. После вечеров, наполненных разговорами и смехом юного шиноби, Какаши ощущал умиротворение, которого сполна хватало для защиты его сна. — Он отверг мои чувства, — прошептал Ирука и запрокинул голову. Как понял Какаши спустя мгновение, — чтобы спрятать слёзы. — Мне потребуется время, чтобы привыкнуть к этому. Хатаке слышал бухающее в груди сердце вибрацией в кончиках пальцев и шумом в ушах. Ощущения были странными и переполняющими — Ируке нравился парень? — Прости, я не хотел делать хуже, — Какаши мысленно отругал себя за невнимательность к объекту своего воздыхания. — Все ещё хочешь выпить? — Побуду один, — парнишка мотнул головой и остался сидеть на месте, намекая на то, что уйти должен сам Хатаке. — Спасибо за разговор, Какаши. Шелестящее «ш» в этот раз звучало как-то по-другому, и именно эта разница поставила точку в разговоре. Какаши вздрогнул, когда Ирука прокашлялся, и встал со своего места. Что ж, это было отвратительно.

***

18

На этот раз Какаши бежал по вполне себе осязаемой дороге и так стремительно, насколько позволяли уставшие ноги. Сердце было не на месте — Ирука, вернувшись с миссии, не пришел повидаться с ним. Да, в последнее время между ними было чересчур много неловкости, однако это же не повод отдаляться, правда? Какаши не хотел в это верить. И когда джонин заявился домой к Умино, там его встретила только пустота да недельная пыль на кухонном столе. Хокаге оповестил Какаши о том, что Ирука попал в больницу, только в следующий вечер, когда Хатаке спросил об этом напрямую. — Ирука-кун! Какаши запрыгнул на подоконник совсем неслышно и сразу же направился к самой дальней кровати в комнате. На больничной тумбе стояла вазочка с маленьким букетом из желтых гвоздик. Ирука смотрел на него, не отрываясь, и его взгляд выражал абсолютную печаль — юноша даже не обернулся на Какаши, пребывая в каком-то своем мире. — Ирука? — Хатаке мягко взял его за руку, тут же переплетая пальцы. Обычно теплые сухие они были холодными и влажными. — Ты знал, что желтые гвоздики означают отказ? — Умино грустно усмехнулся. — Тоши приходил с утра и притащил мне их, думая, что мне станет легче. — Наверняка это неосознанно. Несмотря на слова, Какаши вытащил цветы из воды и бросил их в мусорное ведро рядом с дверью. Умино чуть заторможенно моргнул, однако никак не прокомментировал произошедшее. Его нижняя губа — немного припухшая и покрасневшая — была рассечена. — Что случилось? Почему ты здесь? — окинув Ируку беспокойным взором, джонин остановил свое внимание на багряном синяке, виднеющимся из-под ворота больничной сорочки. Он слегка поддел пальцем тесьму и, распустив немного шнуровку, приоткрыл себе обзор на отпечаток огромной ладони на шее чунина. От увиденного сердце Какаши подскочило в грудной клетке, ударяясь о ребра, и диафрагма отозвалась пренеприятной болью — на других людях в окружении Хатаке подобные ссадины казались менее… весомыми. — Да все в порядке, — Ирука шлепнул Какаши по ладони и задернул воротничок, пряча увечье. — Попали в передрягу, с кем не бывает. Тебе не стоит волноваться. — Но я всегда волнуюсь за тебя. — И чем я заслужил такую заботу? С другими ты себя так не ведешь. Показалось Какаши или нет, но в какой-то степени это прозвучало как обвинение. Легкое и ненавязчивое, но не менее горькое от этого. Это было чем-то вроде тонких, склизких нитей, опутывающих все внутренности и разрезающих хрупкие покровы миллиметр за миллиметром. В купе с морозящим кожу голосом Ируки это ощущалось, как нечто обозленное, мрачное. — Тебе не нравится, что я сосредоточен лишь на тебе? — спросил Хатаке, задумавшись только на мгновение. — Разве не должно быть наоборот? Ирука рассмеялся, беззвучно и неестественно, и Какаши оказался прав — улыбка совсем не прикоснулась к карим глазам, оставляя их печальными и уставшими. Словно все то, что копилось со временем, готово было вот-вот вырваться на свободу и разрушить незримые границы. — Мне бы это понравилось, — тон Умино упал в теплоте еще на несколько градусов, заставляя джонина по-настоящему занервничать, — если бы ты был со мной откровенен, АНБУ-сан. Ты не похож на труса, но каждый раз, когда можно сказать хоть что-то, ты молчишь. Сделать хоть что-то, ты убегаешь. Какаши потрясенно уставился на него, не зная, как оправдать себя и свои действия, и отчего-то от Ируки исходила невидимая, непоколебимая уверенность, которой Хатаке порой так не хватало, что джонин растерялся. В делах сердечных он был полным профаном, но даже ему было очевидно, что Умино знает. Бежать от правды теперь было бессмысленно и глупо, однако не менее страшно — Какаши серьезно задумывался о последствиях своей любовной привязанности к Ируке и не был уверен, что способен потерять еще и его. — Да как я мог? — все-таки выдавил из себя Хатаке, чувствуя, как щеки становятся пунцовыми. — Как мог бы признаться, зная, что этим могу уничтожить все, что есть? Ты слишком несправедлив ко мне, Ирука-кун. Ты признался другу, и что из этого вышло? — от напряжения дыхание сбилось, и голос мерзко задрожал. — А если бы тпф… — А если бы, — продолжил Умино, резко садясь прямо и накрывая рот Какаши ладонью. Приблизился, позволяя Хатаке рассмотреть черные прожилки в карей радужке и на жалкое мгновение потеряться в осуждающем, но сосредоточенном взгляде. — А если бы не было твоего «если»? Он поцеловал собственные пальцы в том месте, под которым находились губы Какаши, даже не моргнув. — Нет никаких «если», Какаши-сан.