let me breathe

Лето. Жара ложилась на плечи ощутимым плащом. Солнце. Яркое-яркое, что выжигает глаза. Выходить на улицу — риск заразить кого-нибудь, но если надеть маску и перчатки все не так плохо, да? Марк давно не был на улице. Если раньше он не был ярым любителем прогулок, то сейчас у него попросту не было времени. Но сегодня появилась лишняя минутка, да и лианам это полезно…       Прогнозы не спешили себя оправдывать. Глициния росла быстро, в этом можно было не сомневаться, но убивать она, похоже, не торопилась.       По небольшим клумбам раскиданы цветы. Тюльпаны, календула, ромашки. Одуванчики. Снова одуванчики.       Разговор с ним не клеился. Марк пытался, правда пытался, он намекнул что уже знает, но он, похоже, не понял. Видимо, оба умрут, так и не признавшись, и от этого боль в груди лишь росла.       Деревце осторожно колыхнулось в сторону девичьего винограда на каменной ограде. Тоже лианы, пусть и не такие прекрасные. Образ жизни Марка кардинально поменялся. Меняться под стать своему растению — участь всех цветущих, и, пожалуй, самый безболезненный этап сожительства. Куда больнее будет цвести. Технически, Марк уже частично зацвел. На ветках появились листья. Марк уже успел почувствовать их вкус вперемешку с кровью. Такое себе удовольствие, благо что пока парню приходилось откашливать лишь их сегменты. Когда дело дойдет до соцветий, он скорее всего задохнётся. Думать об этом страшно, настолько, что на глаза наворачиваются слезы. Но грустить нельзя, иначе и глициния загрустит. Грустный цветок — умирающий цветок, а умирать пока рано. От таких мыслей трудно дышать, но Марк перетерпит. Он давно не чувствовал себя так свободно. Парк встретил мягким светом сквозь густые кроны деревьев. От запахов можно сойти с ума. Много цветов, много деревьев. Лианам не нравится, они просят уйти, но в груди так свободно а на душе так легко. Он не может просто уйти сейчас, и обещает, что пробудет в парке совсем недолго. В зарослях недалеко мелькают, двигаются, летают точки. Бабочки. Десятки, может даже сотни. Красивые до ужаса. Щекочут руки, ползают по ветвям. Марк в восторге. Глицинии тоже нравится. Хочется забыть все и улететь вместе с ними. Красивые и нежные создания, очень легкие, полупрозрачные, и так напоминают о давней встрече. Мороженое подтаяло в руках. Банановое и шоколадное, тонкой струйкой текло по руке. — Смотри, бабочка! Его голос такой чистый, такой звонкий, перекатывается, словно водная гладь. В нем хочется утонуть, захлебнуться, лишь бы навсегда запечатлеть в памяти. — Я вижу. Красивая, да? — Спрашиваешь?! Я обожаю бабочек! Одна из них садится на венок на его голове. Он замирает — с забавным выражением лица, его мороженое уже растаяло, но он все равно не двигается, лишь бы не спугнуть прекрасное создание. Марк успевает запечатлеть момент, и бабочка улетает вглубь парка. То фото все еще при нем — стоит в рамке на полочке в спальне. Марк рассматривал его множество раз, он мог бы с легкостью нарисовать его по памяти. Секироплодник, золотарник, кизил — да, он обыскал весь учебник ботаники, он выучил все странные названия, лишь бы знать что за цветы и травы были в венке, который они плели вместе. Воспоминания гораздо приятней реальности, но Марк не даст им себя обмануть. Он еще помнил свое отражение в зеркале. До жути бледный, местами покрытый запекшейся кровью. Ветви оплетают талию, бедра, грудь, достают до колен и ключиц. Плотно обвивают предплечья и доходят до лица. Его растение не просто лиана. Это целое дерево, а дереву нужно много места. Но сейчас это совсем не важно. Он ни за что не променял бы эти мгновения свободы ни на какие гроши, разве что на ту любовь, которой он так жаждет. Марк надеется, что будет жить.