Детективное агентство "Анна и её духи". История третья. Привет из прошлого.

Штольман сидел в кресле напротив кровати в их с Аней спальне. Он смотрел на свою жену, которая сегодня не смогла как обычно подложить свои ладошки под щёку перед тем, как заснуть. Левая рука и плечо её были забинтованы и прижаты к телу для лучшей фиксации. Вспомнив, что скрывает повязка, Яков сжал зубы и попытался смирить дыхание, с силой проталкивая воздух внутрь. Локоть пересекала паутиной кровавая ссадина, а вверх крупной абстракцией разливались фиолетовые синяки. Плечо, к счастью, как сказал доктор, выбито не было, но растяжение было сильное. Штольман никак не мог усмирить дыхание. Ему хотелось что-нибудь разбить или сломать. Аня отказалась принимать лауданум или какое-либо другое обезболивающее. «Я читала, что последние исследования говорят, что это вредно для ребёнка», — сказала она. Анна выпила заваренный пустырник и ворочалась часа полтора, пытаясь принять удобную позу, при которой было бы не так больно. Она ничего не говорила Якову, но он по многим случаям, когда был ранен или избит, знал, что она сейчас чувствует. Заснуть его жене удалось только тогда, когда Штольман лёг с ней рядом и помог устроиться так, чтобы часть веса приходилось на него, а плечо вообще не сдвигалось ни на дюйм. Когда Аня заснула, Яков аккуратно переложил её, чтобы не потревожить ушибы. Сел в кресло рядом с кроватью. Спать он не мог. Внутри него бушевала, расходилась и с каждой секундой становилась всё сильнее дикая злость. Он не предполагал, что вообще способен на такое. Нет, он злился очень много раз, характер у него вообще был не сахар. Штольману стоило больших усилий когда-то научиться контролировать свой нрав. Но сегодня, когда он представлял, что кто-то сознательно пытался убить Гастона и мог навредить его собственному ребёнку, в виски бросалась кровь, перед глазами плыло красное марево, и ему приходилось браться за что-то и пытаться протиснуть в лёгкие воздух. В очередной раз чужая воля, полагавшая чью-то жизнь помехой, вмешивается в мир другого человека, руша его, разрывая в клочья, переворачивая с ног на голову. Всё из-за какой-то, чаще всего банальнейшей, причины — деньги, положение в обществе, месть. И вот, его с Аней ребёнок, растущий внутри неё крохотный комочек, стал невольным участником мерзкого замысла. Анечка… Штольман прикрыл глаза. Спасла Гастона. Смелая. Добрая. Безрассудная. Яков понимал, что сделал бы то же самое, но мысль о том, что она беременна… Снова накатила злость! Да какая! Кто бы мог подумать, что можно так злиться и испытывать такую ненависть! «Добро пожаловать в отцовство, Штольман!», — подумал Яков. Сидеть стало невозможно. Штольман спустился вниз. Нужно немного отвлечься и уже после начать думать. Мужчина сознательно отодвигал от себя мысли о человеке в надвинутом котелке, который толкнул сегодня Гастона в тонкую детскую спинку. В голове сразу бухало, рука тянулась к револьверу, и Штольман предполагал, что в какой бы комнате он в этот момент не находился, что-то целое там вряд ли бы осталось. Дышать! Не давать ярости затмить разум! Ему нужно быть очень сосредоточенным, чтобы найти того, кто влез своими омерзительными руками в радость и покой его дома. Найти и…постараться всеми силами не убить! Эта задача пока казалась Якову невыполнимой. Немного продышавшись, Штольман вышел на задний двор. Там у них был устроен настоящий спортивный клуб. Мишени для метания ножей, лестницы, турники и канат. Под навесом неподалёку стояли гири. Яков сам занимался каждый день, а теперь приучал к этому Гастона. Мальчик немного покруглел за то время, пока жил у них, и одежда уже не болталась на нём, оголяя тонкие косточки ключиц и прозрачную шейку. Штольман объяснил ему, что любой сыщик должен быть в хорошей физической форме, уметь быстро бегать, быть ловким и научиться защищать себя, иначе однажды настанет такой момент, когда ценой этим навыкам станет его жизнь. Его маленький помощник, когда не был занят своей агентурной сетью или учёбой под руководством Анны, проводил всё своё свободное время тут. И, надо сказать, добился определённых успехов. Яков сел на скамейку у крыльца. Злость не хотела утихать и туманила сознание. Сбоку послышался шорох. Штольман резко дёрнулся. Из кустов появился Гастон с Жаклин на руках. Половина лица у него была покрыта мелкими царапинами, а бровь разбита серьёзно — его тоже затронуло при падении. Вновь стало невозможно дышать. Штольману казалось, что он как рыба, вытащенная из реки: открывает рот, но воздуха нет. Гастон подошёл поближе и сел рядом с ним. Собака скулила и порывалась его лизнуть. Она тоже преобразилась после месяца сытной и спокойной жизни: хребет и рёбра скрылись под слоем жирка, а отросшая шерсть оказалась гладкой и шелковистой. — Прости меня, — вдруг прошептал мальчик. Штольман удивлённо на него посмотрел. За что? Когда утром Штольман добрался до места происшествия, он увидел сидящую на земле, перепачканную Аню. Причёска её сбилась, а платье слева на рукаве было разорвано и залито кровью. Она морщилась, до крови закусила губу, но не плакала. Здоровой рукой она прижимала Гастона к себе. Мальчик вцепился в неё, вжав окровавленное лицо в её шею. Оторвать его удалось не сразу. Он тоже не плакал, но лицо у него было жуткое: боль, вина, страх и отчаяние мазнули по нему в равной доле и не хотели оттуда сходить. Дома вызванный доктор всех осмотрел, обработал раны, прописал полный покой и обезболивающее. Гастон вроде бы сразу заснул. Что-то его подняло и привело сюда, мешая дальше спать. — За что тебя прощать? — спросил Штольман, сумев, наконец, справиться с голосом. — Я тебя подвёл, — скрипучим шёпотом выговорил мальчик. — Если бы не я, она была бы цела. Она меня спасла. Это из-за меня всё. И тут детские силы закончились. Горячие слёзы потекли по щекам, заливая солью ссадины и принося желанную боль. Его доброй фее, самой красивой и доброй, сегодня тоже было больно, потому что она — волшебница, вы же помните, — кинулась ему на помощь и спасла его! Его взяли в дом, учили, кормили, не обижали, а из-за него такое случилось! Чувство вины разрывало изнутри! Никогда за всю свою жизнь такого к себе отношения он не видал: его не любили, не пытались сделать лучше, не давали шанс проявить себя! Он поклялся тогда, в самый первый день, что сделает всё, чтобы эти люди не пожалели о своём решении, и вот что случилось! Как есть его погонят, кто же захочет после такого его оставлять! Штольман смотрел на захлёбывающегося слезами ребёнка и чувствовал, как злость уходит из его сердца, а на её место приходит жалость и сострадание! Он-то тоже хорош! Ярость не дала ему чётко мыслить, он лелеял свою злобу, а этот маленький, в общем-то, ещё человек страдал в одиночестве, представляя себе всякие ужасы и не зная, куда приткнуться. Зная, как неуверенно Гастон должен себя чувствовать ещё в этом доме и в этой новой жизни, мужчина предполагал, что он думает о том, что его попросят уйти. Господи, Штольман, возьми себя в руки! Яков притянул к себе вздрагивающего мальчика, прижал покрепче и, гладя его по голове, повторил: — Ничего! Ничего, всё обойдётся! Мы что-нибудь придумаем! Гастон ещё немного повсхлипывал и затих. Штольману он верил.