Услышать пение ласточек

Я продолжила идти, нервно перебирая в пальцах кулон. И решила, что если я дойду до лестницы с той же мыслью, то уйду. Переполненная решимости, даже мои движения стали более стремительными. — Mi scusi, bella signorina, — темноволосый мужчина извинился, как только случайно задел мое плечо. Он приятно улыбнулся, прежде чем продолжить путь, но я заметила, как дважды он обернулся в мою сторону. Почему-то это рассмешило меня, и я остановилась, снова взглянула на себя. Я стояла в сердце Венеции, погружающейся в вечер, в прекрасном наряде, окруженная людьми со всего света. Это только второй день в городе, а я жду встречи с незнакомцем, которого встретила ещё сегодня утром. Разве это не по-итальянски? Вдруг краем глаза я заметила остановившийся силуэт за моей спиной. А когда обернулась, то едва не столкнулась с молодым человеком в идеально отглаженной светлой рубашке. — Эрика, — его взгляд успел пробежаться с ног до головы, а затем изучить мое лицо, после чего он улыбнулся. — Ты великолепно выглядишь. Я с улыбкой заправила за ухо прядь волос и мысленно отметила специально для Франчески, что всё-таки я имею дело не с «невежественным и неотесанным грубияном». Одну причину для беспокойства можно вычеркнуть. — Алессандро, — приветственно кивнула я, с интересом наблюдая за его взглядом. — Буонасера. — Buonasera, — пародируя мой жест, кивнул мужчина с веселой улыбкой. — Come stai? — Сто бене, грацие. Он на секунду поднял брови, и я рассмеялась: — Си, си. Студио л’итальяно, — я постаралась сказать это с важным видом, но никак не могла побороть то веселье, которое вдруг меня накрыло в одну секунду. — Davvero? Come sta andando? — Что ж, на этом, пожалуй, познания закончились. Молодой человек рассмеялся, жестом предложив продолжить путь. Чтобы не затеряться среди людей, я шла впереди, пока Алессандро направлял меня, невесомо коснувшись спины. Возможно, я в ту же секунду вытянулась сильнее обычного. Когда мы стали спускаться по каменным ступенькам, то смогли снова поравняться друг с другом. Итальянец взглянул на меня: — Я нашел тебя как раз вовремя? В момент, когда ты собиралась уйти? Я неопределенно покачала головой с улыбкой. Флиртующий дух вселяется в меня снова без моего согласия. — Возможно, — я подняла на него глаза всего на секунду, прежде чем снова опустить на атласную юбку, которая переливалась при каждом движении. — Значит, я настоящий счастливчик, — я вспомнила слова тети Антонии. Что ж, продавец книг продолжает зарабатывать воображаемые очки в глазах моей гостевой семьи. Пусть даже ни они, ни он об этом не подозревают. Я встретилась с его взглядом. — Я рад, что ты пришла. — Оставлять записку на итальянском в книге было не самым надежным решением. — Это так. — Что, если бы я впервые открыла её только завтра? Или ночью? Молодой человек пожал плечами: — Я бы всё равно ждал тебя на мосту. А потом понял бы, что оставлять записку на итальянском в книге было не самым надежным решением. Но мне повезло, и Эрика из Массачусетса нашла её как раз вовремя, так что всё сложилось идеально. Возможно, в этом есть нечто судьбоносное. Я хитро прищурилась. Мы неспешно направились вдоль канала. Руки Алессандро были в карманах брюк, и все его тело казалось совершенно расслабленным. Голубые глаза всё так же успевали подметить любое движение вокруг: загорающийся в окнах свет, пролетающих птиц, проплывающие по каналу судна. Но взгляд всегда возвращался ко мне, а я почему-то старалась в тот же момент отвести свой. Это было не так уж просто. Меня не отпускало чувство, что мне хочется внимательней его рассмотреть. Будто в нем прячется что-то такое, что требует пристального изучения. — Эрика из Массачусетса, — я усмехнулась. — Звучит лучше, чем «Эрика из США». Но это не такой уж маленький штат. — Хорошо. Я не против уточнения части «Массачусетса». Конечно, если ты уточнишь, откуда ты. — Может быть, у тебя уже есть правильный ответ и без моего вмешательства? Знаешь, поговаривают, что рядом со мной идет человек с потрясающей наблюдательностью. Алессандро театрально изогнул бровь: — Неужели? Кто мог тебе такое сказать? Люди сочиняют глупости чаще, чем дышат, — он улыбнулся, когда я рассмеялась, а затем покачал головой. — На самом деле, у меня нет предположений. — Бостон. — Эрика из Бостона, — он кивнул, а затем поднял взгляд. — Бостонский университет? — Там я училась. — На кого? — он с интересом всмотрелся в мое лицо, и я подождала секунду, вдруг он решит догадаться самостоятельно. Но когда не прозвучало никаких предположений, я ответила: — На журналиста. Молодой человек повернулся ещё больше: — Правда? Я бы никогда не отгадал. — Я не похожа на журналиста? — На журналиста, каким я себе их представляю. А я не самый объективный человек. И это мешает моей наблюдательности делать правильные выводы. Я улыбнулась, провожая взглядом гондолу с маленькой девочкой, которая крепко держала за руку своего отца и огромными глазами смотрела на всё, на что он указывал пальцем. — Значит, недавно ты закончила университет. Какие дальнейшие планы? «Нью Йорк Таймс», «Бостон Глоуб» или «Дейли Ньюз»? — Пока я не принимала такого решения. Последний год я подрабатывала в небольшом местном издательстве. Писала заметки о городских событиях и иногда занималась колонкой путешественников. — Колонкой путешественников? — Мужчина, который её вел, имел удивительную способность попадать в неприятные истории, поэтому мне приходилось подменять его время от времени. Чаще, чем можно себе представить. — Путешественники, они такие. Если тебе доверили его колонку, значит, ты много путешествуешь? — О, нет. Мне придется прямо сейчас тебя разочаровать. Видит Бог, я этого не хотела. — О, нет. Не-ет, не говори мне, что то, что пишут в журналах — не настоящий опыт журналистов, — Алессандро театрально приложил руку к груди. — На самом деле... — Нет-нет, я не уверен, что готов это услышать. — Это действительно не всегда личный опыт. — Она это сказала! Неужели этот мир в самом деле полон обмана? — мы оба засмеялись. — Итак, ты вела колонку на тему, к которой не имела никакого отношения? — Эй, между прочим, я исправляюсь. Видишь? Я в Италии. Возможно, я напишу об этой поездке большую статью и отошлю её в наше издательство. Я не так уж ужасна и безнадежна, как это может показаться. — Не представляю, что кому-то может такое показаться, — мы встретились взглядами. Алессандро улыбался. Я обернулась, чтобы ещё раз хорошенько рассмотреть мост Риальто на расстоянии. Похоже, что он с какой-то необъяснимой силой притягивал к себе людей — они сходились со всех сторон, чтобы хотя бы немного побыть на нем. — Сложно представить, что когда-то он был деревянным, — Алессандро остановился рядом. — Он неоднократно сгорал, рушился и восстанавливался, прежде чем власти приняли решение отстроить мост из камня. Лучшие архитекторы боролись за то, чтобы представить проект нового моста. Микеладжело, Палладио, Виньола... Но среди всех победил на тот момент почти никому не известный Антонио де Понте. Но даже после этого, когда началось строительство, в него не верили: люди критиковали его план, предсказывали крушение... Тем не менее, мост Риальто сохранил свой внешний вид до сих пор. Я наклонила голову, пытаясь представить себе строительство такого великолепного сооружение и человека, который шел к своей цели, своему идеалу, оставив в стороне все сомнения и неверие окружающих. — А это, — Алессандро указал на здание, оказавшееся справа от нас. Три этажа гордо смотрели сверху вниз на воды Гранд-канала. — Палаццо Дольфин-Манин. Дворец, построенный ещё пять веков назад Якопо Сансовино, великим архитектором эпохи Возрождения, главным архитектором Венецианской республики. Сам он не был венецианцем, родился во Флоренции, жил в Риме, но, вынужденный бежать из разграбленного города, оказался в Венеции, и остался в ней до самой смерти. Он создал облик этого города. — Сложно поверить, что кто-то живет в настоящем произведении искусства, созданном пять веков назад. — В этом здании сейчас располагается Банк Италии. — Банк Италии? — повторила я, удивленно моргая. В моей голове пронеслись все американские банки, которые я когда-либо видела, и ни один из них не мог сравниться с тем, что я созерцала перед собой. Когда мы проходили под его колоннами, я не смогла заглянуть ни в одно окно — на всех были решетки и почти непроницаемые сетки, так что мне оставалось лишь поверить Алессандро на слово, как внутри исторического строения могут находиться современные банкоматы, очереди из людей, работники за компьютерами и телефонами, а не аристократы в фраках, платьях и с веерами в руках. — Как судьба свела тебя с семейством Винтурини? — спросил итальянец, когда над нами снова оказалось темнеющее небо. Только сейчас я заметила, что дело не в том, что вечер наступает так быстро — над нами нависли мрачные облака. — Нет-нет, синьор Алессандро, вы задали слишком много вопросов. Настала моя очередь. — Я в полной готовности. — Ты всегда жил в Венеции? — Нет. Недавно я приехал из Флоренции, чтобы помочь старому другу с работой. — В книжном магазине? — В том числе, — он улыбнулся. — Чем ты занимаешься помимо лавки? — Я учитель истории. — Не может быть! — я удивленно подняла брови. — Это вечер, когда мы разрушаем представления о профессиях, — рассмеялся Алессандро. — Все учителя истории, которых я знаю — это сварливые старички в гигантских очках. Они монотонно перечисляют даты и события, а позже недоуменно смотрят на тебя, будто ты — самый последний глупец, который не знает очевидных вещей. — У всех когда-то был такой учитель. Иногда он почти бросал учебник на стол, долго молчал, встречаясь взглядом с каждым студентом, а потом зловеще говорил: «Если вы думаете, что этой темы не будет на экзамене, то вы сильно ошибаетесь, молодые люди». Но любимой фразой всегда оставалось: «За тридцать лет моей преподавательской деятельности я впервые сталкиваюсь с такими трудными учениками». — Вам тоже так говорили? — Так говорят учителя во всем мире. Поэтому я стараюсь изо всех сил не быть преподавателем, про которого ученики спустя годы вспоминают только в таком контексте. Последние несколько лет я работал в одной флорентийской школе, и тогда понял важную вещь: ни один человек не любит, когда к нему относятся, как к неразумному ребенку, вне зависимости от возраста. И когда ты это понимаешь, происходят чудеса. «Как, должно быть, повезло ученикам этой школы», — пронеслась мысль в моей голове, пока я наблюдала за Алессандро. Мы проходили мимо очередного причала, где было настоящее столпотворение всевозможных суден. В основном, конечно, это были гондолы с крикливыми гондольерами, но нашлось место и для нескольких миниатюрных яхт и блестящих лодок. Уличные кафе сменялись одно другим, и все столики были заняты болтающими и смеющимися людьми. Пришлось ускориться, чтобы пройти мимо всего шума. Алессандро снова коснулся моей спины, и мы свернули в узкий проулок между домами. Узкая полоска неба над головой прерывалась нависшими над нами балконами, выступающими своеобразным обрамлением между двумя домами. Здесь мне удалось раскрыть небольшой секрет романтики Венеции — узкие улочки почти не позволяли пройти двоим людям так, чтобы они не соприкасались плечами. Когда я коснулась потрескавшейся краски на стене дома, она осыпалась под моими пальцами. — Всё, что казалось бы заброшенным и неухоженным дома, в этом городе кажется очаровывающим, загадочным, притягивающим. В чем секрет? — Как и всё очаровывающее, загадочное и притягивающее, это остается необъяснимым, — Александр приятно улыбнулся. Когда подул ветер, проулок образовал настоящий сквозняк, так что юбка то и дело взлетала и развевалась, а мне пришлось её усмирять. — Я прекрасно предсказываю погоду, — невозмутимо проговорил итальянец, ускорив шаг. Как только он это сказал, в небе ударил гром. — Видишь? Я же говорил. Идеальное чутье. Я рассмеялась. Парочка, которая всё время шла впереди, пустилась бежать, и эта идея показалась разумной, так что вскоре бежали и мы. В ушах свистел ветер, и я едва могла дышать от его неожиданных порывов, и всё это заставило мои внутренности трепетать от волнения и необъяснимого восторга. Поспешно закрывались окна, опускались жалюзи в некоторых витринах, а продавцы торопились закончить рабочий день. Небо нависло тяжелыми тучами, и на доли секунд подсвечивалась зарница. Как только ветер затих, мы остановились на крошечном мосту, чтобы перевести дыхание. — По-моему, самое время сказать знаменитое «Добро пожаловать в Венецию». — Кажется, всё обошлось. Могло быть хуже, — улыбнулась я. Под нами шумно плескались потемневшие воды канала, опустевшие без гондольеров. На этот раз уже мои слова оказались пророческими, и через несколько секунд на нос упала капля. А затем другая, и третья, и уже через несколько мгновений дождь застучал по крышам и тротуарам. Алессандро простонал. — Знаешь, что я поняла? — когда он поднял брови, взглянув на меня, я растянулась в улыбке. — Я поняла, почему ты учитель истории, а не метеоролог. Предчувствия — это точно не твое. — Как приятно знать, что теперь нас с этой проблемой двое. Мужчина взял меня за руку, и мы снова побежали дальше искать место, где можно было спрятаться от дождя, под крики чаек и туристов, застигнутых врасплох, и мой смех. Когда впереди показался арочный свод, своеобразный «тоннель» между домами, мы наконец-то смогли замедлиться. Кроме нас здесь, кажется, умещались сразу несколько туристических групп: они отряхивались от дождя, некоторые натягивали непромокаемые плащи, а кто-то недовольно ругался на китайском языке. В целом, царило приятное оживление. — Надеюсь, что эта прогулка не превратит твой отпуск в неделю больничного, — отряхивая волосы, проговорил Алессандро. Мы старались пробраться в чуть менее заполненное пространство, лавируя между людьми вглубь прохода. В это время молодой человек сумел снять с себя пиджак, чтобы стряхнуть капли воды. — Я абсолютно убеждена, что веселье и простуда — две несовместимые вещи. Это значит, что ты не заболеешь, если отлично проводишь время. Когда Алессандро иронично изогнул бровь, я была готова услышать в ответ что-то насмешливое, но вместо этого мужчина с напускной решительностью кивнул: — Значит, моя задача состоит в том, чтобы не дать тебе перестать смеяться. — Странно, но ты уже справляешься с ней слишком хорошо. Я сама не заметила, как сказала это и продолжила двигаться вперед. На мои плечи легла ткань — его пиджак, от которого тепло пробежало по рукам до кончиков пальцев. — Слишком хорошо? Что это значит? Это всё-таки хорошо? Или уже плохо? — мне снова стало смешно от того, как в одну секунду он смог растеряться. — Где мы? — наконец, опомнилась я, когда мы стали приближаться к свету в конце тоннеля. Но как только столпотворение рассеялось, и мы вышли к каменным колоннам, удерживающим свод, я ахнула. — Это Сан-Марко! — я взглянула на итальянца, но тот спокойно улыбался, ведь он, конечно, знал это с самого начала. Мне же казалось, что мы двигаемся совсем в другую сторону и находимся в десятках километров от площади. Сейчас Пьяцца выглядела совсем иначе, чем во время нашей первой встречи: исчезли бурлящее море людей, вспышки фотокамер, зазывающие продавцы сувениров, пустовали столики кафе и не играли уличные музыканты. Но теперь площадь как будто стала ещё шире, просторнее. Дождь усиливался, и теперь не просто монотонно лил с неба, но ударял по каменным плиткам залпами, от чего по камню расходились волны. С силой прогремело небо, и где-то позади меня заплакал ребенок, но всё, что слышала я — это стук моего сердца и будоражащий шум, как будто погода обезумела, а вместе с ней — я. Может быть, всё это и не со мной происходит, но почему тогда я чувствую так много? Не знаю точно, почему, но в ту секунду я совершенно точно поняла, что не смогу больше стоять и секунды под этими сводами. Взявшись за кончики рукавов пиджака и расставив их в стороны, как крылья, я побежала вперед, задыхаясь от волнения и восторга, когда дождь за секунду поглотил меня со всей своей силой. Добежав до самой середины, я запрокинула голову вверх и поняла, что улыбаюсь. Вокруг меня — великие шедевры архитектуры, которые повидали слишком много, чтобы удивляться чему-то, а надо мной — разрывающееся небо, ничуть не похожее на то, которое я видела раньше. Под моими ногами каменные плиты, которые много веков покорно встречали подошвы величайших людей и миллионов, миллиардов незнакомцев, и бесстрашно приветствовали потоки дождевой воды, как сейчас. А я — крошечная песчинка, но почему тогда от этой мысли мне всё равно так хорошо? Потому что в мире может существовать нечто столь великое и уникальное? А мне, даже будучи крошечной песчинкой, позволено это увидеть и ощутить? Когда я пришла в себя и оглянулась, убирая с лица промокшие волосы, то поняла, что помимо всех невольных зрителей, в укрытии остался Алессандро. Он стоял, подпирая плечом колонну и сложив руки на груди, наклонил голову и с улыбкой невозмутимо смотрел на то, как я бегу обратно. — Ты так и будешь стоять здесь? — я прищурилась. Пришлось прилагать усилия, чтобы перекричать шум дождя. — Ты упускаешь момент, синьор Алессандро! — Упускаю момент? — Конечно, — я расставила руки, как будто это самая очевидная вещь в мире. — Момент, когда можно промокнуть до нитки под венецианском дождем, а потом промерзнуть до костей и умереть молодым. Ты задаешь глупые вопросы, Алессандро, и, похоже, ничего не смыслишь в настоящем веселье. Когда лицо итальянца осветилось смехом, у меня внутри зазвенел внутренний колокольчик: «Динь-динь-динь, я рассмешила его, это победа!». — Интересное предложение. Дашь мне время на раздумья? — Нет, но могу дать тебе пиджак, — я стянула его с плеч и протянула молодому человеку, растянувшись в улыбке. Тот неуверенно посмотрел на потяжелевшую вещь, с которой струей стекала вода, и с улыбкой сморщил нос. — Отличный. Он просто отличный. Не знаю, откуда он у тебя, но знаешь, не могу принять столь щедрый подарок. Это не в моих правилах. — Нет? Ну не скромничай, ты сможешь накрыться им, чтобы не намокнуть, разве это не отличная идея? Я всё ещё не убедила тебя? Что ж, придется предложить его кому-нибудь другому, ничего не поделаешь, — я трагично вздохнула, взглянув на пиджак. После этого я закинула его себе на плечо, и он с силой шлепнул меня по спине, от чего я пошатнулась, но продолжала сохранять невозмутимость, даже когда снова услышала смех Алессандро. Наконец, я медленно зашагала в противоположном направлении. — Куда ты? Там никого нет, чтобы предложить мой пиджак, — крикнул мне вслед мужчина. Я обернулась. — Твой пиджак? Вот этот? Ты от него отказался секунду назад при свидетелях. Мне очень жаль, уже слишком поздно что-то менять. И теперь я иду к Гранд-каналу, искать какого-нибудь моряка, чтобы отпраздновать мое приобретение, — демонстративно отвернувшись, я стала неспешно вышагивать дальше, пока не увидела краем глаза, как Алессандро зашевелился. Вдруг он метнулся вперед за мной, а я со смехом бросилась бежать, хотя это было бесполезно — всего за несколько шагов он уже смог меня догнать. Я отчаянно прижала пиджак к груди и сжалась, защищая его, как сокровище, но итальянец схватил меня в охапку со спины и оторвал от земли, так что мне, безвольно размахивая в воздухе ногами, пришлось сдаться. Как только я снова оказалась на своих двух, то со смехом вернула мокрую вещь, а Алессандро снова сморщил нос. — Не переживай. Постой ещё минутку, и вы снова будете прекрасно с ним сочетаться, — убежденно закивала я. — Знаешь такую песню? — он поднял глаза, а я уже щелкала пальцами в ритм. — «Высохнет вода, и вы будете вместе навсегда, как в былые времена-а! Где не было место дождя-ям!» При этом я преувеличенно размахивала руками и в целом выглядела максимально нелепо, как и задумывалось мной. Алессандро с недоверием поглядывал на меня: — Такой песни нет. Но меня было уже не остановить. Я хлюпала ногами и крутилась, расставив руки и разбрызгивая воду повсюду: — «Ветер или зной, пиджак всегда будет с тобой! Он прослужит тебе до конца! Разрази... меня гроза», — я встала в драматичную позу, взмывая руки в небеса, в ожидании аплодисментов, которые не прозвучали. — Это не самая благодарная публика, да? Поскольку рифмы у меня к этому времени закончились, да и поддержки не оказалось, я решила закончить импровизированный мюзикл. Обернулась к своему спутнику, растянувшись в улыбке: — Ну что, тебе уже достаточно неловко за меня? — А, в этом была твоя задумка? — Конечно. Я рассчитывала, что привлеку к себе всеобщее внимание, и тебе не придется краснеть за то, что пришлось выйти под дождь, вместо этого ты будешь краснеть за меня. Получилось? — Это означает, что в твоем представлении нет место для моего участия? — Алессандро схватил меня за руку и несколько раз прокрутил, как в танце, отчего от меня снова разлетелись брызги, рассмешив нас двоих. — Мы рассмотрим вашу кандидатуру и свяжемся, если место найдется, — когда я оказалась «завернута» в руку молодого человека, то со смехом оттолкнулась от его груди, чтобы распутаться снова, а в результате мы провальсировали целых три такта. — Этому тоже учат будущих преподавателей истории? — Конечно, — невозмутимо кивнул он. — Это обязательное условие при устройстве на работу. Нас спрашивают в первую очередь: «Вы умеете танцевать вальс?», после чего работодатель это проверяет. Ты задаешь странные вопросы, Эрика из Бостона. — Ох уж эти увлекательные итальянские законы и правила, — я покачала головой, встретившись взглядом с Алессандро. Тогда я подумала, что его глаза ужасно похожи на сегодняшнее небо. То самое, которое я больше нигде не видела. Когда я снова взглянула наверх, то поняла, что дождь стал утихать. Я почти перестала чувствовать, как он ударяет по плечам и спине. В опустившемся тумане я попыталась разглядеть очертания собора Святого Марка, но по пути к нему наши планы неожиданно поменялись — господин учитель истории потянул меня в сторону кампанилы. Четырехугольная колокольная башня почему-то не привлекала моего внимания всё то время, что я находилась на площади, несмотря на свои внушительные размеры. Может быть, я так старалась всматриваться в детали окружающей архитектуры, что упускала центральную фигуру. Пара ступеней, и мы вошли внутрь — небольшое и скромное помещение, в котором едва ли что-то могло зацепить взгляд. Нам навстречу вышел пожилой мужчина, и я неуверенно оглянулась на Алессандро, который, однако, приветственно улыбался. — Ale, buonasera. È un piacere vedervi, — незнакомец пожал протянутую руку и похлопал по плечу, после чего быстро заговорил, сильно жестикулируя. Молодой человек слушал его с улыбкой, кивая, после чего ответил коротко, и пожилой человек перевел свое внимание на меня. — Buonasera, signorina. — Буонасера, — я тоже пожала его сухую руку. Перекинувшись ещё парочкой фраз, мужчина указал в сторону арки позади себя и жестом предложил пройти. Я думала, он пойдет следом, но вместо этого незнакомец вернулся за свой стол, будто забыв о нашем существовании. — Вы знакомы? — Это смотритель. Он сообщил, что сейчас смотровая площадка пустая. Такое бывает редко, поэтому нельзя упустить возможность. — Он был так приветлив, как будто вы старые друзья. — Теперь вы с ним тоже друзья. — Всё оказалось так просто! Мне это нравится. Когда я подняла глаза, передо мной вдруг открылся бесконечный лестничный пролет, уходящий далеко вверх, и от этого вида у меня подкосились ноги. Алессандро в ту же секунду, будто почувствовав необходимость, взял меня под руку и уверенно зашагал вперед, ровным голосом рассказывая: — Это только кажется невозможным, но ты даже не заметишь, как окажешься наверху. А между тем, кампанила Святого Марка была первым строением на площади. Правда, она неоднократно перестраивалась и восстанавливалась. Но факт остается фактом. Ещё в девятом веке она использовалась и как сторожевая башня, и как маяк, и как главный новостной канал города. У неё непростая история. Однажды она разрушилась из-за молнии, в другой раз — из-за землетрясения, затем из-за возникшей трещины... Но нет ничего непоправимого. Даже если кажется, что всё безнадежно разрушено, и это навсегда, рано или поздно найдется человек, который совершит невозможное. Благодаря таким людям мы имеем возможность прямо сейчас находиться в ней, — Алессандро с теплотой провел рукой по стене, от чего потеплело и у меня в душе. «Он говорит не только про башню», — пролетела мысль в моей голове. — Кампанила — символ Венеции. Фигура, несравнимая ни с чем другим. Она была образцом для остальных башен. Несокрушимая колокольня, олицетворяющая весь город. Венецианцы называют её «хозяином дома». Неудивительно, что это место обросло легендами — каких призраков здесь только ни видели. Но есть и менее фантастические истории. Например, что здесь Галилео Галилей впервые использовал телескоп, а Иоганн Гёте поднимался на вершину, чтобы писать свои стихи. Не говоря уже о том, какие художники поднимались по этим ступеням, чтобы запечатлеть любимый город. Видишь? Я говорил, что ты не заметишь этого пути, — я будто очнулась ото сна, когда он это сказал, и только тогда поняла, что мы действительно оказались наверху. Алессандро открыл тяжелую дверь, пропуская войти. Сначала я заметила пол, выстеленный плиткой, затем с удивлением обнаружила темные колокола над своей головой, и, наконец, передо мной предстала она — Венеция. Город, простирающийся так далеко — сплошь из рыжих черепичных крыш, умещающихся будто друг на друге, целое море крыш и крошечных окошек, в которых уже начинали загораться окна. Из-под них выглядывали башенки и часовни. Шпиль главного собора на острове Сан-Джорджо-Маджоре радостно приветствовал сквозь сумерки. Темные воды лагуны бесшумно рассекали яхты. А под нами — медленно возвращающаяся к своей привычной жизни площадь Сан-Марко с блестящей от прошедшего дождя каменной кладкой, пышные купола базилики, ещё больше напомнившие воздушное пирожное. Волосы, ещё недавно мокрые от дождя, теперь развевались от ветра, а я замерла с чувством, что больше никогда не смогу пошевелиться и дышать. — Неужели это правда со мной происходит? — прошептала я, почувствовав, что Алессандро подошел ближе. Он молча улыбнулся, сосредоточенно глядя перед собой. — Если это сон, то он снится каждый раз именно на этом месте. Больше не приходилось сомневаться, что сюда приходил Гёте, чтобы творить свои произведения. И уж конечно на месте Галилео я бы не выбрала для первого телескопа другую обзорную площадку. А теперь на их месте стояла я. И хотя мои руки ещё никогда не создавали ничего действительно великого, вершина кампанилы заставляла меня поверить в то, что я могу. Могу всё, что угодно. Спустя ещё пару минут, ко мне стало возвращаться сознание. Я оглянулась по сторонам и заметила, как Алессандро, подперев плечом белую колонну, наблюдает за мной. — Что? — Дождь раскрыл твой секрет — кудрявые волосы, — он улыбнулся. Действительно, мои волосы завились настоящими кудряшками. Взгляд молодого человека спустился ниже — на подвеску, к которой я машинально прикоснулась. — Симпатичное украшение. Похоже, тот, кто его подарил, вкладывал в кулон определенный смысл. Ты позволишь? — он так неожиданно приблизился, что я не успела понять, о чем он спрашивает. Молодой человек осторожно коснулся подвески, и дрожь прошла от шеи по плечам и до кончиков пальцев. Лицо его было таким же сосредоточенным, но в глазах теплилась доброта, и потому хотелось довериться. — Наверное, это я, — я невесело улыбнулась, когда Алессандро закончил изучать украшение. Но он не спешил восстанавливать дистанцию между нами. Я опустила взгляд на крошечную птичку в серебристой клетке. — По крайней мере, раньше это была всего лишь шутка. Позже она стала пророческой, когда этот человек ушел. А я осталась с чувством, будто окончательно закрываю клетку за собой. — Тебе кажется, что ты до сих пор в ней? Я ещё раз посмотрела на кулон и улыбнулась, переводя взгляд на город. Глубоко вдохнув влажный вечерний воздух, я прислушалась. Внутри меня всё билось и вибрировало, все вокруг точно пульсировало в великолепном всеобъемлющем ритме. Хотелось смеяться, и плакать, и кричать, и летать, и всё это умещалось в одном моем теле, но никогда не уместилось бы в клетке. — Это всего лишь украшение, — я выдохнула, покачав головой и снова отворачиваясь к небу. — Больше оно ничего не значит.