Услышать пение ласточек

Утро началось с бурных обсуждений прошедшего празднования юбилея семейства Феррари. — Ты видела вчера Люсию? Я не знала, что у неё теперь рыжие волосы! Сначала я даже не узнала её. Думаешь, это после развода с Пабло? Радикальные меры, чтобы распрощаться со своей прошлой жизнью? — Она всегда была склонна впадать в крайности. Куда больше меня удивил Маттео. В костюме, с очаровательной спутницей — кто бы мог подумать? В последний раз он выглядел таким потерянным, что я стала сомневаться, справится ли он когда-нибудь со всеми своими проблемами? И что я вижу? — Мне кажется, я видела сына Эмилио Бернардини, — Франческа сосредоточенно свела брови, потирая переносицу. — Когда он вернулся в Венецию, и где он был всё это время? Я не слышала о Бернардини с тех пор, как они пожертвовали несколько картин в местную галерею, и в честь этого устроили тот большой вечер. — Последние годы я вижу их только на фотографии в музыкальной школе Джованни по воскресеньям, — рассмеялась Антония. — Может, это и к лучшему. Так мне не приходится чувствовать себя грязным пятном в чьих-нибудь глазах. Эмилио никогда не был очень уж любезным человеком, по которому я могла бы скучать. Я едва ли могла слышать их беседу, посвятив свое внимание записям в блокноте. Никто за столом не возражал. Антония, укутавшись в шелковый халат, без остановки помешивала свой кофе, припоминая всё новые и новые лица со вчерашнего вечера. Франческа сонно потирала глаза, время от времени бросая в мою сторону косые взгляды, на которые я лишь улыбалась. Моя гостевая семья тактично не спрашивала подробностей окончания вчерашнего праздника и моего исчезновения. — Помнишь Марту? — Франческа обратилась к своей тете. — Вы учились вместе? — Да, та самая Марта «Росса». Недавно местная галерея согласилась выставить её картины, и она была ужасно взволнована по этому поводу. Она набирает команду добровольцев, кто поможет донести полотна в саму галерею и создать единую композицию. Что скажешь, Эрика? — Здорово. Давай поможем Марте. В полдень мы уже ждали художницу в узком переулке, куда с трудом попадали солнечные лучи. Темноволосая кудрявая девушка, напомнившая мне Софи Лорен, выглянула из окна и крикнула несколько фраз на итальянском. Она выглядела взволнованной и едва ли заметила присутствие незнакомого человека. — Говорит, что не ожидала, что мы придем, — с улыбкой пояснила Франческа, когда помахала ей рукой. — Мы единственные, кто откликнулся. Через несколько минут послышался шум. Первой в дверном проеме показалась рама, закутанная в защитный чехол. Затем последовала кудрявая голова девушки. Её глаза и брови были так ярко накрашены, что сразу приковывали взгляд. Ещё чуть-чуть, и они могли бы показаться вычурными, но всё-таки не пересекали эту грань. — Ciao! — она широко улыбнулась при виде меня. Вытащить огромную картину и развернуть её в таком узком переулке оказалось задачей не из простых — нам удалось это только совместными усилиями. После этого Марта заключила в объятья сначала Франческу, затем меня и расцеловала в обе щеки. Она говорила по-английски с сильным акцентом, но довольно бегло. — Я так рада, что вы здесь! Я так благодарна! Я обещала принести картины к часу дня и совершенно не успеваю. — Вместе мы точно успеем, — решительно заявила Франческа. Марта стала пропихивать в дверной проем вторую картину. Когда чехол на ней с хрустом треснул, мы одновременно ахнули. После недолгого совещания, было принято решение выносить картины не через подъезд. Марта поднялась в свою комнату на втором этаже, широко открыла окна и стала медленно спускать полотна. Мы с Франческой принимали их на улице и составляли у стены. В какой-то момент к нам присоединилась неравнодушная соседка, снимая на ходу фартук и отложив вафельное полотенце. Когда мы приняли самую тяжелую картину, Франческа вдруг собралась чихнуть, и мы замерли в ужасе. В переулке поселилась тишина, которую подруга нарушила своим смехом. Он оказался настолько заразительным, что скоро смеялись мы все. Кроме Марты, конечно, которая в это время следила за тем, чтобы её работы остались невредимыми. — Сконцентрировались! — отдала команду девушка, и мы, конечно, не послушались, и развеселились ещё больше, при этом наполовину переполненные тревогой за судьбу произведения искусства. Оно, впрочем, не пострадало. Спустившись вниз, каждый взял под руки по нескольку картин, насколько это было возможно — даже соседка, забывшая про собственные дела. Марта же теперь решила не расставаться с самой крупной работой, что показалось разумным. Наша колонна под предводительством художницы двинулась к картинной галерее, следуя друг за другом. Это было непростой задачей, особенно в узких переулках, и с каждой минутой картины казались всё тяжелее, но мы отлично справлялись под забавные истории. — Мы всегда знали, что Марта будет художницей. Ещё в школе она только и делала, что рисовала на каждом уроке. Учителя сходили с ума от злости, и однажды синьор Пагини сказал: «Раз уж занимаетесь художествами на уроке биологии, так, по крайней мере, нарисовали бы мой портрет, а не выдуманных людей». — Тогда я поставила его перед своим условием, — подхватила сама брюнетка. — Что он поставит мне отличную оценку в конце года, если я напишу его портрет. — И она нарисовала, — смеялась подруга. — Только нарисовала его абсолютно нагим, в античном стиле! Боже, его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами! Но картина была великолепна. — Это правда. Притом, ему нечего было смущаться, он был изображен спиной, так что почти все интригующие подробности были скрыты. — Что он сказал? — Он был красным, как самый спелый тосканский томат. Но он поставил мне пятерку. Ведь таков был наш уговор, и он его выполнил. А потом при всём классе указал мне на все ошибки в строении мышц. Он же биолог! И тогда покраснела я. Так сильно, что меня до сих пор называют «Марта Росса». Зато я на всю жизнь запомнила, как строятся спинные мышцы. Сплошные плюсы. Картинная галерея оказалась неожиданно просторной, светлой и совершенно пустой — ни души. Картины парили в воздухе, подвешенные за тоненькие веревочки к специальным балкам на потолке. Нам предстояла непростая задача — развесить картины Марты в последний ряд, прямо перед входом. Я ожидала, что работы девушки будут как-то дополнять историю о нагом учителе биологии в античном стиле, однако я ошиблась. Когда она их расчехлила, внутри оказался сюрприз — нетронутые белые холсты с несколькими цветными линиями, расположенными в различных положениях относительно друг друга. Иногда появлялись круги, реже другие геометрические фигуры. Я остановилась у холста, разделенного пополам темно-зеленым и серым цветом. Крошечные черные точки рассыпались от зеленого и почти растворялись в сером. — Это моя любимая работа, — пояснила Марта, поймав мой взгляд. — Она называется «E ora di volino via», то есть «Время улетать». — Потому что?.. — непонимающе изогнула бровь Франческа. — Птицы улетают на юг. Мне захотелось улететь тоже. — Птицы — это черные точки, да? — на всякий случай уточнила подруга, не особенно скрывая своего скептицизма. Я подтолкнула её плечом. Хотя Марта нисколько не смутилась уточняющих вопросов. Похоже, она привыкла пояснять подобные вещи. — Да. Но я не делаю акцент на птицах. Ведь, в действительности, не имеет значения, птицы это, насекомые, люди или мысли. Просто время улетать. Оставлять на земле то, что тяготит, и пускаться в полёт, растворяясь в бесконечности. — Почему твоя бесконечность серого цвета? — Потому что она спокойна. У каждого она будет своей. Своя личная бесконечность. — Своя личная бесконечность? — В этом что-то есть, — несмотря на то, что ещё минуту назад меня разбирал смех, теперь я действительно почувствовала отклик внутри себя. Может быть, во всех работах Марты можно найти нечто большее, чем просто линии. Может быть.