Услышать пение ласточек

Прислонившись спиной к нагревшемуся на солнце камню, я, закрыв глаза и подставив лицо свету, слушала протяжную песню гондольера, проплывающего мимо. Она стала медленно стихать, когда гондола скрылась за поворотом, и тогда я прислушалась к пению птиц, молниеносно пересекающих небо надо мной. Раздался звук шагов — вообще-то, он имел место быть всё это время, но именно в этот момент я открыла глаза, совершенно точно: в паре метров от меня остановился молодой человек в белоснежной рубашке с закатанными рукавами и брюках песочного цвета. Его ботинки сверкали на солнце. Казалось, выражение его лица не поменялось с момента нашей последней встречи — обеспокоенный взгляд, проникающий в самую суть твоего существа. Я понимала, что мне нужно как-то начать разговор, но я не удосужилась придумать хоть какую-нибудь вступительную фразу. — Не знаю, насколько это уместно, но позволь сказать, что ты выглядишь великолепно, — вдруг нарушил тишину Алессандро. Это прозвучало столь неожиданно, что я, не менее неожиданно для себя, залилась смехом. Непонятно, кто из нас сократил эти разделяющие нас метры, — возможно, мы сделали это оба — но через секунду я оказалась окутана объятьями, запахом итальянца и нескончаемым чувством нежности. — Прости меня, — прошептал Алессандро рядом с моим ухом. Я взглянула на него. — Прости, что я тогда... — Наговорила лишнего? — на его губах играла заразительная веселая улыбка. — Да, пожалуй. — Не знаю даже, что на тебя нашло. Этот незабываемый словесный поток, как мы сможем через него переступить? — Я должна была сказать хоть что-то, — оставив в стороне иронию, сказала я. — Я просто не смогла. Мне нужно было время, чтобы во всем разобраться. — Я понял это. Сейчас ты разобралась? — голос молодого человека тоже зазвучал серьезней. Он внимательно смотрел на меня. Его руки снова гладили мою спину, посылая мурашки по всему телу, и это заставило меня улыбаться, хотя я и пыталась сохранить серьезный вид. — Да. Я поняла, что ничего из того, что ты рассказал, и из того, что не рассказал раньше, не уменьшило моих чувств. Ты — лучшее из того, что происходило со мной. — Я пришел к аналогичным выводам, — Алессандро кивнул, задумчиво глядя перед собой. — Когда ты ушла, я вдруг подумал о том, что не имею ни малейшего понятия, как я могу вернуться к своей привычной жизни, где не будет Эрики из Бостона, о которой я могу думать, встречи с которой я буду ожидать, смех которой делает меня счастливым человеком. Эрика, ты не знаешь, но меня бы здесь не было, если бы не наша встреча. В тот день я решил, что уеду обратно во Флоренцию, поступлю, как трус, и я бы действительно сделал это, если бы не ты. Алессандро поднял взгляд на каменное строение позади нас. Я кивнула: — Я думаю, что настал момент сделать то, ради чего ты приехал в Венецию, — я тоже повернулась к дому Бернардини. Тому самому, с самым восхитительным розовым садом. — Тебе нужно расстаться с чувством вины. Я почувствовала, как напряглось всё его тело. Мужчина не проронил ни слова, поэтому я продолжила. — Ты помнишь о том, что кампанила Сан-Марко пережила молнии, землетрясения и разрушения? Ты сказал тогда, что нет ничего непоправимого. Что иногда кажется, будто всё безнадежно разрушено, но на самом деле всегда есть надежда. Можно совершить невозможное. И благодаря этому она до сих пор является «хозяином дома». Сейчас тебе может казаться, что твоя связь с семьей безнадежно разрушена, и ничего нельзя изменить, но это не так. Если хочешь, мы пойдем вместе и сделаем это. Алессандро сдержано кивнул. Я сжала его руку. Венецианец провел меня во двор. По обеим сторонам каменной тропинки всё так же благоухали цветы. Я с улыбкой проводила их взглядом, когда мы добрались до каменных ступеней, ведущих к главному входу. — Я знаю, что всё пройдет хорошо, — сказала я. — Не спрашивай, откуда. Я просто знаю и всё. Уголки губ молодого человека изогнулись в полуулыбке. Я была уверена, он мысленно считает количество ступеней. Мне впервые приходилось видеть Алессандро таким напряженным, и это одновременно трогало меня и (совсем немного) внушало ответное волнение. Вот, перед нами уже возвышалась широкая дверь из темного дерева. Алессандро без лишних колебаний нажал на звонок. Послышались шаги, и через несколько секунд дверь тяжело открылась. На пороге возникла немолодая округлая женщина с кудрявыми темными волосами. Сначала она непонимающе взглянула на меня, но затем обратила внимание на Алессандро и ахнула, приложив ладонь к губам. Все замерли. За этим могло последовать всё, что угодно. Женщина могла бы ударить его, расплакаться, расцеловать, прогнать... — Але! — вдруг выкрикнула она, бросившись с объятьями. — Беатриче, — улыбнулся Алессандро растерянно. Женщина принялась целовать его в обе щеки, сбивчиво щебеча что-то по-итальянски. Она сильно жестикулировала, пока молодой человек только кивал, не в силах перестать улыбаться. Затем Беатриче стала звать, заглянув в дом: «Пабло! Пабло! Збригатти! Гуарда!». После этого она завела нас обоих в дом, крепко хватая за руки. Меня тоже расцеловали, хотя я даже не успела назвать свое имя. Вместо меня это сделал Алессандро. Я не знала, как именно он меня представил, смогла разобрать только слово «Эрика», но женщина приняла меня так, будто я была её потерявшейся дочерью. Вышел маленький мужчина в деловом костюме, больше напоминающем фрак. Его сильно сморщенное лицо расправилось в ту же секунду, как только он увидел Алессандро. Удивительно, насколько схожей была его реакция с Беатриче. Могу поспорить, они даже выкрикивали одни и те же выражения. Взяв лицо молодого человека в свои руки, Пабло едва не расплакался, произнося какие-то очень важные слова. Я могла судить это по тому, как Беатриче смахнула со щек слезы, и как увлажнились гласа Алессандро, хотя он быстро заморгал, чтобы это остановить. Алессандро посмотрел на меня, не произнося ни слова. И этого было достаточно, чтобы я поняла, насколько значимым был этот момент в его жизни. Один молчаливый взгляд сформировал ком в моем горле. В просторной светлой прихожей с мраморными белыми полами и высокими потолками стали появляться всё новые люди. Они сбегались на шум, точно муравьи, и мне показалось удивительным то, что все они проживали под одной крышей. Неужели это всё — одна семья? Со всех сторон сыпались вопросы, крики, родственники беспрестанно раздаривали свои объятья и поцелуи. Беатриче снова крепко взяла нас под руки с двух сторон и повела в гостиную — комнату огромных размеров (вероятно, здесь поместилась бы вся квартира Винтурини). Повсюду была расставлена старинная антикварная мебель, книги, статуэтки, как будто я попала в увеличенную версию лавки Антонии. Из ниоткуда появилась девушка в черно-белой форме с серебряным подносом в руках. Она бесшумно поставила на стол несколько пустых крошечных чашечек и бокалов и снова скрылась в арке, ведущей в другой коридор с множеством дверей. Все присутствующие стали рассаживаться в кресла, на диваны и пуфики. — Наверное, мне уже стоит уйти, — шепнула я, но Алессандро только сжал мою руку на короткое мгновение. В комнату вернулась служанка, сменив поднос на двухэтажную тележку, которая ломился от каких-то угощений. То, что в Италии называется чашечкой чая — в США посчитали бы настоящим банкетом. Скоро у меня разбегались глаза от всевозможных сладостей. Когда все вооружились чаем, кофе или бокалами красного вина, на Алессандро со всех сторон посыпались вопросы. Сначала отдаленные, вызывающие улыбки. Можно было предположить, что молодого человека одаривают комплиментами, судя по тому, как он смеялся, как выпрямился на диване, как время от времени пропускал волосы через пальцы. Я украдкой поглядывала на добрые и открытые лица присутствующих. Насколько я могла судить, всё проходило хорошо. Поэтому уделяла большее внимание поданным канноли и сосредоточилась только на том, чтобы случайно не издать довольного мычания. Может быть, память стерла те первые впечатления, а может, у семейства Бернардини был особый рецепт этих волшебных крошечных вафельных трубочки с рикоттой и свежей клубникой. «Держи себя в руках, Эрика, ты не можешь съесть всё одна» — напомнила я себе, хотя собственное утверждение звучало больше как вызов. Тогда я впервые попробовала простое на вид печенье, которое оказалось невероятно воздушным и легким, хрустящим, с мягкой начинкой. Воспользовавшись моментом, когда Беатриче и Пабло вступили в короткий разговор со служанкой, я наклонилась к Алессандро: — Что это? — шепнула я. Он был так отвлечен от сладостей и своего чая, что не сразу понял, о чем я. Проследив за моим взглядом, в его глазах заблестело веселье. Он с улыбкой прошептал: — Амаретти. — А вот это? — я указала на другое печенье, вытянутое и плоское, на которое уже успела положить глаз. — Бискотти. — Замечательно, — я с удовольствием отпила чай. Семейный диалог продолжился, и я чувствовала себя совершенно довольной, нисколько не жалея о своем решении остаться. Пусть я ничего не понимала, всё равно чувствовала себя крайне занятой. На секунду в комнате повисла тишина. Я чуть не подавилась бискотти от мысли, что это из-за меня. Может быть, пора перестать есть? Украдкой оглянувшись по сторонам, я поняла, что мое присутствие вообще не привлекает ничьего внимания. Все взгляды были направлены на Алессандро. Молодой человек выглядел более обеспокоенным. Он явно пытался собраться с мыслями и подобрать правильные слова. Я поняла, что речь зашла о самом главном: его исчезновении. Когда венецианец заговорил снова, мне даже показалось, будто я владею итальянским языком. По какой-то необъяснимой причине я точно знала, о чем он говорит: о своей ссоре с родителями, о поспешном отъезде во Флоренцию, о его профессиональной деятельности, о смерти матери и отца, о его сожалении, о возвращении в Венецию. Лица присутствующих стали печальными. Беатриче беззвучно всхлипывала в вышитый носовой платок, пока Пабло одной рукой гладил её спину. Наблюдая за Алессандро, меня вдруг захлестнуло волной чувств. Я совершенно отчетливо ощутила его боль: он потерял обоих родителей, которые были разочарованы и обижены на него. Он потерял их, не успев проститься, не успев поговорить и объясниться в последний раз. Он потерял всю свою семью, и всё это время жил, чувствуя себя непринятым, отвергнутым, недостойным того, чтобы вернуться. Он думал, что родственники возненавидят его. Думал, что это сломает его окончательно. Я положила руку на его колено. Ещё никогда я не чувствовала такой любви к другому человеку, и она едва ли могла уместиться в моем сердце. Когда он закончил, во второй раз в гостиной нависла тишина. Даже служанка остановилась в арочном проеме, не решаясь нарушить момент. На секунду мне стало страшно — как отреагируют представители семейства Бернардини на услышанную историю? Ответ не так уж очевиден, учитывая, что эти люди — представители совсем другой культуры, со своими семейными традициями и ценностями. Что, если сейчас разразится настоящий скандал? Что, если посыплются обвинения? Что, если нас выставят за дверь? Пабло молча поднялся на ноги. Он с серьезным видом подошел к Алессандро, и молодой человек тоже встал. Его лицо оставалось ровным и сосредоточенным, но я чувствовала его волнение. Что сделает Пабло? Что он скажет? Мужчина во фраке вдруг расставил руки и крепко обнял племянника. Он звучно поцеловал его в обе щеки и стал усердно жать руку, с чувством выбрасывая какие-то слова. Казалось, Алессандро даже растерялся. Все присутствующие оживились. Беатриче соскочила со своего места и радостно восклицала, размахивая руками. Все пытались так или иначе прикоснуться к молодому человеку и выразить свою любовь. Мое сердце забилось быстрее, уже от счастья и облегчения. Всё прошло хорошо. Разные культуры, разные ценности — может быть, люди не так уж и разнятся по всему миру. Мы все ценим честность, и мы умеем прощать. Сцена семейного воссоединения длилось долго, что, впрочем, не доставляло неудобств мне — особенно, когда служанка всё-таки внесла новый поднос с крошечными лимонными бисквитами, которые просто таяли во рту, стоило только откусить. Когда настал момент уходить, я не без сожаления проводила взглядом стол. «Ты не будешь брать эти чоколатини с собой, Эрика, — сказала я себе. — Ты не будешь прятать их в свои карманы или тайком пихать в сумочку». Уже у самых дверей все снова принялись трогательно прощаться. Мне тоже достались объятья и традиционные поцелуи в обе щеки, и я старалась сохранять невозмутимый вид, как будто видела этих людей не впервые в жизни. Они были так добры и смотрели на меня, точно я была их сестрой или матерью или всем вместе. Даже несмотря на то, что мы не понимали друг друга. Появился Пабло и, с чувством пожимая руку Алессандро, вручил ему конверт с письмом. Я смогла разглядеть на нем имя молодого человека. Тот принял конверт с трепетом, кивая головой. В его глазах отразилось волнение. Когда за нами закрылась дверь, я вдохнула вечерний воздух. Солнце медленно скрывалось за старыми домами, окрашивая небо в красные и розовые оттенки. Я улыбнулась, поглядывая на молодого человека. Он невидящим взглядом смотрел перед собой. Когда я коснулась его руки, то поняла, что она едва заметно дрожит. — Але... Все называют тебя Але? — мы стали спускаться по каменной лестнице в сад. Венецианец улыбнулся: — Да, по старой привычке. Так меня называли ещё когда я был ребенком. Мы действительно давно не виделись. — Но всё прошло хорошо. Он кивнул и посмотрел на меня. Мы остановились на каменной дорожке, ставшей аллеей среди кустов роз. — Да. Да, всё прошло хорошо. Даже не верится, что всё случилось так скоро. Я готовился к этому слишком долго. Спасибо, что ты была со мной там. Не могу объяснить, как это важно для меня. В его глазах и объятьях было столько теплоты, что в них можно было раствориться без остатка. — Будет странно, если я скажу, что люблю тебя? — Очень странно. Именно поэтому я скажу то же самое. — Я люблю тебя. Алессандро коснулся моих губ, а я обвила руками его шею и не смогла сдержать улыбки. — Скажу честно, это было несложно — присутствовать там. Молодой человек заулыбался: — Я это почувствовал. Поэтому, воспользовавшись любезностью своей семьи, прихватил кое-что, — только теперь я заметила в его руке помимо конверта небольшой бумажный сверток. Молодой человек передал его мне. — Не-ет, — недоверчиво протянула я, заглядывая внутрь. В нём были очаровательные крошечные конфеты чоколатини. Я невольно залилась смехом. — Ты, должно быть, шутишь! — На самом деле, Беатриче сама настояла на этом. Мне не стоило даже ничего говорить. Она не принимает отказов. — Вы оба просто очаровательны! И я люблю вас всех.