The Song Remains The Same

Шторы были задернуты, полуденное солнце проникало через окно в маленькую спальню. Снаружи шёл снег. Дверь оставалась открытой в течение всего дня, но медсестра строго следила за посетителями и за тем, сколько гостей может находиться в палате одновременно. Только один человек никогда не уходил. Эрен наблюдал за ней уже почти пятнадцать минут. Он прислонился к дверному косяку, прокручивая в голове слова Армина. Микаса сидела к нему спиной, и, несомненно, уловила бы его присутствие, будь она в более спокойном состоянии. Однако все её внимание было приковано к капитану. Вчера утром мужчин проснулся ненадолго, чтобы поворчать о «дерьмовой погоде», но седативное действие обезболивающего, которое Ханджи вколола ему, вскоре снова вырубило его. Микаса сидела на стуле рядом с кроватью, сложив руки на коленях. В этой сцене не было ничего необычного, пространство между ней и капитаном оставалось приемлемым, но все же Эрен не мог не думать о том, что стал свидетелем чего-то личного. Или же ему так казалось — под влиянием намеков, упомянутых Армином. Между ними возникла связь. И он злился на себя за свой же гнев, потому что его истоком служил Армин, И пусть отчасти этот гнев на друга был заслуженным, то, что он испытывал подобные чувства во всех их проявлениях, было несправедливым. Эрен был зол и на Микасу. И до сих пор злился. Но всё это было вызвано его собственным стыдом; тем, что она считает его таким слабым, таким чувствительным, что она подвергает себя опасности ради него. Не в первый раз. Она выполняла приказы. Микасе пришлось нести невероятное бремя, и всё это было не только ради тебя, веришь ты в это или нет. Армин, при всей своей мягкости, не позволил ему перегнуть палку. Даже в пылу ссоры Эрен уважал этот факт; а когда пыл остыл, когда у него было несколько дней, чтобы хоть как-то осмыслить непостижимое, парень начал рассматривать разные точки зрения. Он попытался хоть раз поставить себя на место Эрвина, Армина или даже Леви — и обнаружил, что понимает их действия. Война бушевала прямо у него под носом; он едва успел заметить её, побеспокоиться о ней, как вдруг она была выиграна, а раненые вернулись. Его первоначальное облегчение пересилило ярость; казалось, что только вчера Микаса вернулась из Подземного города, едва сохранив жизнь только для того, чтобы развернуться и сделать это снова. А потом появился капитан Леви. Человек, восставший из мёртвых. Он чувствовал облегчение. Но всё равно было ощущение, что его сердце вырвали из груди и разрезали на мелкие кровоточащие кусочки. Трупа не было, говорили они. И если бы не её брат, неоспоримая кровь Руби, со всеми этими огненными волосами и веснушчатой кожей, он бы подумал, что это продолжение лжи. Легче всего было обвинить мужчину, Рикарда; свалить весь свой гнев на брата любимой женщины, как будто он был воплощением той новой Руби, о которой ему сообщили. На нём было пятно, которое он не думал, что сейчас сможет смыть, и это заставляло чувствовать себя использованным. Однако в глубине души, когда он лицом к лицу сталкивался с этой тьмой, все приобретало смысл. Она имела смысл; она появилась из ниоткуда в один прекрасный день, и он — отчаянный дурак — решил, что ему повезло. Действительно, повезло. Микаса издала усталый вздох, и этот звук вернул его мысли в комнату. Она опиралась локтями о край кровати, прикрыв глаза рукой, бледные пальцы были напряжены. Она плакала, он понял это по тому, как быстро поднимались и опустились её плечи. Эрен шагнул в комнату. — Микаса. Она рывком поднялась на ноги, стул со скрипом проехал по деревянному полу. Они оба посмотрели на капитана. Он по-прежнему был без сознания. Микаса смахнула слезы, налипшие на её тёмные ресницы. — Что ты здесь делаешь? — а затем, подумав, добавила: — Я имею в виду, я не ожидала тебя увидеть. Я… Волнение было заметно в её тёмных глазах. Брови девушки были нахмурены в ожидании его ответа. Он держал руки в карманах, взгляд был устремлен на покрытые одеялом ноги капитана. — Мне следовало прийти к тебе раньше. Мне просто нужно было время, чтобы разобраться с некоторыми вещами. — Конечно. Я понимаю… то есть… — она дёргала концы рукавов, внезапно показавшись очень неуверенной и очень юной. Такая манера поведения не ассоциировалась у него с Микасой. — Ты, должно быть, ненавидишь меня. Сильно, — сказала она тоненьким голосом, глаза снова заблестели. Она моргнула, подняла подбородок. — Никогда, — её глаза вернулись к нему, и осколок его разбитого сердца восстановился. — Я был зол… я зол… но не на тебя. По крайней мере, уже не так сильно. Думаю, теперь я понимаю, — он перевел взгляд на верхнюю часть оконной рамы, желая, чтобы комок в горле прошёл. — Я думаю, мне потребуется некоторое время, чтобы… преодолеть это. И, возможно, что-то из этого я никогда не забуду. Но я знаю, что не только я страдаю. Тишина затянулась, в комнате царило странное напряжение, словно что-то осталось недосказанным. Эрен, наконец, сел на другой стул рядом с ней, понимая, что, возможно, он заставляет её чувствовать себя неловко, нависая над ней. Однако Микаса осталась стоять, глядя на свои руки, на капитана, а затем снова на свои руки. — Странно видеть его таким, — сказала она, вздохнув. Он был вынужден согласиться. Сон не только убрал несколько лет с и без того молодого лица капитана, но и сделал его невероятно уязвимым. Несмотря на бледность его кожи, мягкое вздымание и опадание груди свидетельствовало о том, что он очень даже жив. Человек, воскресший из мёртвых. — Я многим обязан вам обоим. — Ты нам ничего не должен, Эрен… Он поднял руку, лишь слегка раздраженный её непоколебимым альтруизмом. — Я должен. И позволь мне. Пожалуйста. Он не стал спрашивать её о связи: что-то подсказывало ему, что это деликатная тема, но он также понимал, что разговор может быстро закрутиться, и все те чувства, с которыми он всё ещё боролся, несомненно, выльются самым худшим образом. Армин посоветовал бы ему начать медленно, сначала рассказать о мелочах, а остальное оставить для другого раза, другого разговора. — Если… — начала она, безостановочно дергая и теребя концы рукавов. Она тихо вздохнула, настраивая себя. — Если тебе когда-нибудь будет нужно или ты захочешь поговорить про… о чём угодно, я сделаю это. Мелкий проблеск раздражения вспыхнул в нём, и он поймал видение своего молодого «я», отвечающего в гневе. Теперь ты хочешь поговорить. — Спасибо, — сумел пробормотать он. Он уловил, как слегка опустились её плечи, и добавил: — Думаю, мы должны. Как-нибудь. Я уверен, что есть вещи, о которых ты тоже хочешь поговорить. На её щеках появился любопытный румянец. — Да, есть. Эрен в который раз не знал как вести себя рядом с ней. Пропасть между ними была ощутимой, вырубленной временем и событиями. Это было похоже на пробуждение ото сна, когда обнаруживаешь сколько всего произошло за время твоего отсутствия. Она была другой; её несокрушимое самообладание сохранялось, даже если сейчас она не волновалась за каждую ниточку своего шарфа, но в ней была какая-то неподвижность, говорившая о вновь обретенной уверенности. Микаса никогда испытывала неловкости юности, но только сейчас он смог понять, насколько она выросла. Они больше не были детьми. От этой мысли у парня сжалось горло, и ему пришлось отвести от неё взгляд. Смотреть на капитана было ещё хуже — человека, чья весна была, пожалуй, более бесплодной, чем его собственная. Образ разрушенного детства и сломленных солдат был слишком мрачным, чтобы вынести его, и он быстро проигрывал битву со своими эмоциями. — Эрен, — она, несомненно, видела его тяжёлое положение, и мягкое дыхание его имени лишь заставило его глаза заплыть. — Почему ты всегда должна быть такой сильной? Это был не вопрос — он знал, почему. Ему не нужно было уточнять, потому что Микаса тоже знала; он не спрашивал её, а скорее, протестовал против того, что было справедливо и правильно. И она знала, что он имел в виду. Потому что она была проницательна. Она была такой умной, бесстрашной и храброй, и было несправедливо, что ей пришлось нести всё это. — Эрен, — он чувствовал её теплую руку на плече. — Как и ты. Горький смех. — Не так как ты. Не так, как Леви. Она провела пальцами по волосам у основания его шеи. — Я не такая сильная, как ты, — девушка взяла его лицо в свои руки, и когда он поднял голову, то увидел, что она тоже плачет. — Но именно поэтому ты мне нужен. — Я чуть не потерял тебя, — вздох, и горячая слеза скатилась по его щеке. Он позволил ей увидеть гнев, который он приберегал для её смерти, и который он держал в себе, потому что был слеп. — Я чуть не потерял всё. Микаса подавила всхлип, её тёмные глаза наполнились слезами. — Я пыталась уберечь тебя. Я только хотела, чтобы ты был в безопасности, но я всё равно причинила тебе боль, и мне очень жаль, — её бледный подбородок задрожал, и они оба снова стали девятилетними детьми. — Я готова на всё ради тебя, ради Армина. И мне жаль, что я сделала недостаточно. Прости меня, Эрен… Стул чуть не упал, когда он встал и притянул её в свои объятия. Она плакала у него на груди, вцепившись руками в его рубашку, стройная фигура дрожала от эмоций. Эрен держал её крепко, и, если бы мог, притянул бы её ещё ближе. Он позволил своим собственным слезам упасть на её тёмную голову. — Мне жаль, Эрен. Мне так жаль, — повторяла она в его воротник, голос был приглушенным и бездыханным. — Всё в порядке. Теперь у меня есть ты, — он уткнулся носом в её волосы, тихонько бормоча и плача вместе с ней. — У меня есть ты.

***

Было приятно видеть Рикарда Фланагана в наручниках, упрятанного в спартанской камере. Это самое меньшее из того, что он заслуживал. По крайней мере, так она говорила себе. Возможно, события последних нескольких месяцев ослабили её решимость — потому что она, чёрт возьми, ничего ему не должна, и они определенно не были квиты — но рыжеволосый мужчина выглядел совершенно жалким. — Я так и думал, что это ты, — прохрипел он, голос был сухим от непривычки. — Неужели? Его зелёные глаза загорелись, зубы сверкнули в тени, когда он одарил её злобной ухмылкой. — Да. Мы с Леви уже поговорили. В Подземелье. Если он решит нанести мне визит сейчас, то только для того, чтобы вонзить клинок в мой глаз. — Откуда ты знаешь, что я здесь не для этого? Усмешка. — Не пойми меня неправильно, ты пугаешь меня гораздо больше, чем он. Кстати, как там Чёрный Пёс? Мысль о нём вызвала в её груди смешанные чувства, главным из которых было чувство вины: она не видела его почти неделю. Более того, большую часть этого времени он был в сознании. И опять, казалось, что все, вплоть до собаки, хотели расспросить её о событиях последних нескольких месяцев, её время больше не было её собственным — она провела бесчисленные часы с Ханджи и Эрвином в кабинете последнего, готовясь к упомянутым допросам. Почему-то во время этих встреч она никогда не сталкивалась с Леви. — Он в порядке. Цепи звякнули, когда Рикард поднялся на ноги и зашаркал к решётке. — Но ты ведь хочешь кое-что сказать, не так ли? Горе тому, кто не слушает Микасу Аккерман, когда она говорит, и я произношу это с глубочайшим уважением, — он схватился за решетку, вытер подбородок о плечо, нахмурив брови. — Одного моя сестра никогда не понимала. Она добивалась уважения с помощью клинка. Ты… ты же просто командуешь им. — Я пришла сюда не для того, чтобы мне целовали задницу. Ещё одна усмешка, уже более искренняя. — Нет, я не думаю, что ты здесь ради этого. Так что ты хочешь сказать, волчица? Микаса бросила взгляд на коридор, откуда пришла, в поисках охранника. Его не было, как она и просила. Осмелев, она подошла к решётке, чтобы лучше видеть лицо Искупителя. Он мог протянуть руку и схватить её отсюда, если бы захотел. — Я хочу задать тебе вопрос. Зелёные глаза сузились. Он слушал. — Зачем ты это сделал? Молчание затянулось. Рикард снова прижал челюсть к плечу, почесывая пробивающуюся рыжую щетину. — Я и сам толком не знаю. — Чушь. — Я сделал несколько вещей. Нужно уточнить. — Может ты объяснишь их все? На этот раз именно он посмотрел в коридор — насколько это было в его силах, учитывая решетку. — Сколько у меня времени? Она пожала плечами. — Суд в три. Но они, вероятно, придут за тобой раньше. — Сколько сейчас времени? — Почти два, я полагаю. Рикард кивнул, на его лице промелькнуло выражение боли. — Я не питал иллюзий, что смогу как-то искупить то, что сделал, — начал он, подняв брови. — Может быть, это можно назвать эгоизмом с моей стороны — помогать вам двоим. Помогать ребёнку. Потому что это помогло мне почувствовать себя лучше, как будто я не разыгрывал плохие карты, — Рикард оттолкнулся от решётки и прижался к ней спиной, пока он перебирал свои мысли, его руки сгибались и разгибались. — Когда мы были детьми, я и Руби, были только мы. Я избавлю тебя от истории о паре сирот в Подземелье, но так оно и было. Моя работа как старшего брата заключалась в том, чтобы сохранить нам жизнь. И сохранить жизнь ей. В темноте проступили очертания его плеч. На мгновение ей показалось, что он плачет, но затем он снова выпрямился и повернулся к ней лицом. Его лицо было спокойным. — У нас с тобой есть кое-что общее. Мы оба очень глубоко любим. Если однажды мы позволяем себе полюбить, нас нужно будет разрушить, чтобы заставить отпустить, — он снова подошел к решётке, но держался на приличном расстоянии от неё. — Я должен был убить свою сестру давным-давно. Воспоминание о мрачной гибели Красной Матери было неизгладимым пятном в её сознании, и в её нутре всплыло знакомое бурление. — Не обманывай себя, Рикард. Сейчас это тебе не поможет, — слова были резкими, но произнесены мягко — ближе всего к утешению. — Как она умерла? Вопрос, прозвучавший так резко, вызвал ещё одно воспоминание о смерти его сестры. Время не помогло смягчить травму от этого инцидента, и она видела жестокое и случайное копье таким же кровавым в своих снах — казалось, что сон только усиливает болезненность этой сцены. Что-то мрачное промелькнуло на лице рыжеволосого мужчины. — Тогда, возможно, я не хочу знать. Кто из вас это сделал? — Ни один из нас. Это было… это было неожиданно. Он звонко рассмеялся, брови сошлись в коротком выражении агонии, но затем снова разгладились. Только тогда она заметила исчезающий синяк на его щеке. Он снова потер его плечом, заметив её взгляд. — Оставь жалость. Твои приятели из Военной полиции любят пускать кровь во время допросов. — Я не жалею тебя. — Ты меня ненавидишь? Короткий ответ — да, но это было ещё не всё. В основном, ей была ненавистна сама мысль о нём. — Что-то подсказывает мне, что твои мысли достаточно мучают тебя. Он усмехнулся, сжимая пальцами железо. — Как великодушно с твоей стороны. Должен ли я благодарить тебя за твое милосердие? Или мысль о моих страданиях — достаточный бальзам для тебя? Перемирие, которое они поддерживали до этого момента, испарилось, и Микаса не собиралась его восстанавливать. — Дети! — бушевала она. — Знаешь, если я напрягусь, то смогу заставить себя понять испорченную фантазию твоей сестры, почему она искала выживших членов клана Аккерманов. Я понимаю твою ненависть к тем, кто обладает властью и злоупотребляет ею, — она вздохнула, возмущенная внезапными слезами, грозящими задушить её. — Но дети… — Рикард склонил голову, длинные рыжие пряди упали ему на лоб. Он не смотрел ей в глаза, и это тоже её возмутило. — Ирония того, что я вижу тебя за решёткой, не прошла мимо меня, — она наклонилась и нашла его лицо сквозь пелену волос. — Но я пришла сюда не для того, чтобы злорадствовать, и уж точно не черпать утешения в твоих страданиях. — Почему ты здесь? — он говорил шёпотом, прежний пыл покинул его. — Извинения были бы бесполезны, не говоря уже об оскорблениях. Да, это так, и то, что он не предложил ей этого, было единственным, за что она могла его похвалить. — Никто из нас не невиновен, Рикард. Может быть, поэтому я не могу понять того, что вы сделали, — он посмотрел на неё, глаза покраснели. — Особенно тебя. Это не укладывается в голове. Я не понимаю, как человек, который помог нам, мог причинить боль этим детям. В его взгляде было сожаление, стыд, хотя она и раньше замечала и то, и другое; и она поняла, что солгала, что ей действительно жаль его. Часть её хотела сказать это, чтобы задеть его и без того ущемленную гордость. — Мы все чудовища, Микаса. Звон отпираемой двери эхом разнесся по коридору. Рикард вскинул голову, и выражение его лица заставило её внутренности сжаться в предвкушении. — Будут и другие, — теперь он говорил шёпотом, в его тоне слышалось отчаяние. — Верные моей сестре, которые попытаются продолжить её дело, и те, кто совершенно не связан с её делом, с собственными намерениями, — пленник вжал своё бледное лицо в жесткие прутья решетки, глаза были большими и виридианскими. — Но все они хотят одного и того же, волчица. Они все хотят получить часть той силы, которую несешь ты и твой капитан. Что-то в том, как он говорил, беспокойство в его взгляде, послало очень холодное и очень острое чувство тревоги по позвоночнику Микасы. — Носить имя Аккерман — небезопасно. — Это угроза? — Нет. Это предупреждение, — он посмотрел в коридор, где звук множества шагов рикошетом отражался от камня. И через секунду вернулся к ней. — Ты достаточно умна, чтобы прислушаться к нему. — Кто эти люди? — она держала своё лицо рядом с его, чтобы лучше прошептать свои слова, игнорируя затхлый запах его дыхания. — Ты знаешь кого-нибудь из них? Он покачал головой. — У меня нет причин лгать тебе. В любом случае, сейчас это не принесет мне пользы, — горькая ухмылка искривила его рот. — Мы оба знаем исход этого процесса. Да, это так. И у них обоих не было времени. Эрвин Смит первым обогнул угол, за ним последовал Нил Док и ещё три члена полиции. Микаса предусмотрительно оставила несколько футов между собой и камерой. — Лейтенант, — это всё, что сказал Эрвин. Приказ, вплетённый в приветствие. Вежливый, но решительный. Время вышло. Она отдала честь. — Командор Смит. Командор Док. Эрвин кивнул один раз — ещё один приказ, замаскированный под подтверждение. Она ушла, чувствуя на спине тяжесть взгляда Рикарда.

***

Снег прекратился. Окно было покрыто инеем, мельчайшие хрустальные узоры выстроились на стеклах в маленькие ореолы, затрудняя обзор белого пейзажа за окном. Она находилась достаточно близко к стеклу, так, что её дыхание растапливало иней, и расфокусированным взглядом наблюдала, как зимний пейзаж расплывается и тает. Голоса разносились по коридору — солдаты и гражданские лица направлялись в зал суда на предстоящий процесс. Все хотели увидеть, как Искупитель вынесет свой приговор. На мгновение в большом коридоре стало жутко тихо, и Микаса осталась одна. Это был первый кусочек тишины, который она испытала за… какое-то время. Затем раздался приглушенный стук приближающихся сапог о каменные плиты. Девушка могла узнать, кто это, по одним только шагам, она поняла, что это он, по ровной походке. Она представляла себе его походку, как он двигается целеустремленно и никогда не громыхая. Должно быть, о чём-то говорит и то, что Микаса могла определить его настроение по его приближению — могла сказать, что он насторожен, сдержан. Тем не менее, это никак не проявлялось; он был воплощением невозмутимости. О многом говорило то, что она могла определить всё это только по звуку его чёртовых сапог. У Микасы сжалось нутро от перспективы поговорить с ним, встретиться с ним лицом к лицу, но она подавила девичье желание убежать. Его шаг замедлился, пока он не остановился в нескольких футах позади неё. Лучше сразу начать, без лишних слов. — Я должна была прийти к тебе, когда ты был снаружи. Мне очень жаль, — никаких шансов на неловкость, сразу к делу. — Я не жду, что ты будешь играть в няньку, отродье. Он не видел её ухмылки, и она знала его достаточно хорошо, чтобы не обижаться на его грубый язык; но по его последующему вздоху она поняла, что он сожалеет о своем выборе слов. Она позволила ему это. Он заговорил снова, голос стал обдуманным, более мягким. — Я знаю, что ты была занята. Я тоже. Думаю, было бы трудно встретиться, даже приложив совместные усилия, — он переместился, придвинувшись ближе к ней. Мурашки пробежали по её правой руке, когда он оказался рядом с её локтем, оставив между ними всего несколько сантиметров. — Я говорила с Рикардом. — Я слышал. Как всё прошло? Невысказанное «почему» цеплялось за его слова. Эрвин не стал особо изощряться, когда она впервые попросила о встрече с Искупителем, но он многословно дал понять, что есть вещи, которые ей следует и не следует говорить; он позволил ей посетить его, но она должна быть начеку, чтобы не упустить ничего ценного. Не то чтобы она ожидала какого-то конкретного результата, но прощальные слова мужчины взволновали её ещё больше. — Если кратко то, я предвижу несколько встреч между нами и Эрвином. Возможно, и с Ханджи тоже, — в коридоре стояла благословенная тишина, но она не знала, как долго это будет продолжаться. Это было не подходящее место для разговоров. Леви провел пальцами по волосам, вздохнув через нос. — Значит, ещё не всё потеряно. Снова тишина, и ей снова нечего сказать. Она посмотрела на его ботинки, кожаные ботинки военного образца, которые он держал безупречно начищенными. — Как ты себя чувствуешь? — мягкий тембр его голоса заставил что-то сжаться в её груди. Он редко использовал этот тон, но она уже привыкла к нему. — Я в порядке, — вымученная ложь, и он, без сомнения, видел её насквозь. Однако мужчина промолчал, что само по себе было опровержением. — В основном, кошмары. Он издал короткий горловой звук. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Она знала, что это странно, на самом деле очевидно, что она отказывалась смотреть на него, даже когда он обращался к ней, и то, как рассеянно она проводила пальцем по влажному оконному стеклу, никого не обманывало. — Как насчет тебя? — слабо. Это было слабо. Он чуть не умер. Они оба чуть не умерли. — Лучше, — он звучал достаточно решительно, и она немного расслабилась. — Несколько новых шрамов, одним больше, одним меньше. На этот раз он увидит её улыбку, и она почти, почти набралась смелости, чтобы повернуться к нему лицом. — Да, я знаю, что ты имеешь в виду, — пролепетала она. Его глаза прожигали её шею. Она хотела убежать. Она хотела обнять его. Она хотела, чтобы он перестал её разглядывать. — Ты прыгнула, — ему не нужно было уточнять. — Почему? Прыжок в реку был инстинктивным. Импульсивным. Она повернула голову к нему, но отвела глаза — если она посмотрит на него сейчас, неизвестно, что сломается внутри неё. Она балансировала на краю какой-то чужой пропасти, и это одновременно захватывало и пугало. — Ты знаешь, почему. Она знала, как он дышит, чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, и даже без связи напряжение, исходящее от него, было ощутимо. — Я скучал по тебе, — пробормотал он. От этих слов у неё перехватило дыхание. Она силилась найти ответ, чтобы он не звучал пусто или надуманно. Я тоже скучала по тебе. Я думала, что ты умер. Я не могу перестать думать о тебе… — Микаса, — её имя прозвучало в его груди с трудом. — Могу я прикоснуться к тебе? — его рука двигалась по её периферии, приближаясь, но не касаясь. Ожидая. Что-то всколыхнуло внутри неё, и девушка наконец позволила своим глазам встретиться с его глазами. Как будто она видела его в первый раз, и как будто он был там всё это время, и да, она знала почему. Мужская рука поднялась к её шее, чуть ниже челюсти. Его прикосновение было нежным и осторожным, как будто Леви обращался с испуганной лошадью. Она позволила притянуть себя к нему, и всё напряжение покинуло её, когда она уткнулась носом в его плечо. Связь исчезла, но что-то гудело между ними, что-то внутреннее и невысказанное, и вскоре она уже прижималась к его куртке, вдыхая его чистый запах с дрожащим дыханием. — Леви. — Я видел, как ты умерла, — его слова были ровными, голос ничего не показывал, но его руки выдавали его — крепко прижатые к ней, словно она могла уплыть, если бы он ослабил свою хватку. — А потом ты просто появилась там. Как чёртов призрак. Воспоминание о его лице в тот день, когда он повернулся к ней, преследовали не меньше, чем смерть Руби. А потом был звук лезвия, рассекающего воздух, тупой удар о его тело… По словам Ханджи, ему повезло, и Микаса была вынуждена согласиться. Хотя, по её мнению, удача заключалась в неточности Руби в метании ножей. Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Они молчали, не говоря ни слова, ища в глазах друг друга какой-то ответ, смысл. Он заговорил первым, хриплым голосом. — Иногда я не знаю, что тебе сказать. Она спрятала лицо у его плеча, улыбаясь его откровенности. — Тебе не нужно ничего говорить. Снова чужие пальцы вцепились в неё, не давая покоя. — Я думаю, что я… — он сделал паузу и тяжело сглотнул. Микаса отстранилась, чтобы посмотреть на него, наблюдая, как что-то глубокое проступает на его лице. На мгновение она подумала, не собирается ли он заплакать. — Что? — Неважно, — пробормотал Леви, на его лице появился едва заметный намек на улыбку. Он посмотрел в окно. — Чуть не сказал глупость. Дверь в конце коридора заскрипела, и они отошли друг от друга с поразительной синхронностью; оконное стекло снова приняло её бездумные пальцы, а он повернулся к пейзажу за окном, как будто это действительно что-то для него значило. Глубокий голос Ханджи доносился из коридора, тон был мрачным. — Эй, Леви. Он повернулся. — Уже пора? Ученая кивнула в ответ, одарив Микасу лёгкой улыбкой. — Пойдемте, пока они не закрыли перед нами двери.

***

Рикард прекрасно понимал, что разинул рот, как рыба. Сказать, что он был ошеломлен, было бы преуменьшением. Голос Дариуса Закклая превратился в неразборчивое бормотание в глубине его сознания, а быстрый удар молотка прозвучал как будто издалека. Процесс длился чуть меньше часа, и его краткость не имела для него никакого значения; в любом случае, не так уж много было поводов для дознания. Ему было непонятно, почему они просто не вывели его на задний двор и не выстрелили ему в голову. — Рикард Фланаган, вы признаны виновным по всем пунктам. Однако именно в оставшиеся пять минут процесса всё отклонилось от либретто в его воображении. В какой-то момент его глаза нашли среди собравшихся ониксовый взгляд Микасы Аккерман. Её стоицизм был ожидаем, но то, как она оставалась невозмутимой во время его решения, было подвигом даже для неё. Она знала. — Настоящим вы проговариваетесь к пожизненному заключению. Никакой петли. Ни пули в голову. Никакого смертного приговора. В суде царило столпотворение, голоса срывались, чтобы выразить свою растерянность и злобу. Они хотели его голову, они подвергали сомнению суд и самого Заккли, и даже стук молотка не мог призвать к порядку. Рикард обвёл взглядом море бесстрастных лиц, прежде чем вернуться к волчице. Она была валуном в бушующем потоке, глазом бури. Он вновь обрел контроль над своими эмоциями. Они будут держать его в подвале, под замком, пока он им не понадобится. Заккли назвал его «полезным», но это было лишь бледной правдой и служило больше для прикрытия. Люди купятся на мрачную справедливость того, что он служит игрушкой правительства, игрушкой для экспериментов Ханджи Зои и его законным наказанием за совершенные грехи. Но он знал лучше. Нет, у него было чувство, что если его услуги и будут востребованы, то скорее благодаря его знаниям. Тем не менее, хотя ему и не нравилась эта перспектива, прозябание в камере было ироничным возмездием. Значит, сегодня смерти не будет. Может, его сестра и была проигравшей стороной, но Рикард никогда не чувствовал себя таким побежденным.