Когда смерть вместо купидона

Кагура вышла из казарм быстрым шагом и перешла на бег, как только оказалась на улице. Она бежала бесцельно, не обращая внимания на то, куда направляется. В нескольких сот метрах она нашла старое, покинутое здание. Завернув за него, она прислонилась к стене, соскользнув по ней вниз. Она уставилась впереди себя, ни о чем не думая и думая сразу обо всем. Как-будто ее разум был пуст, но на нее нахлынуло сразу множество чувств и этот хаос не имел никакой логики. Она поднесла свои трясущиеся руки к лицу, пытаясь восстановить дыхание. Ее легкие не работали как полагается и каждый вдох давался с тройным усилием, а каждый выдох приходилось делать осознанно. Когда она поняла, что у нее гипервентиляция, она положила голову между согнутыми коленями и сосредоточилась только на воздухе, проходящем через нос и рот. Несколькими минутами позже ее дыхание слегка восстановилось, но в груди еще была тяжесть и она схватила свое ципао в области сердца, желая, чтобы она могла сделать тоже самое с ноющим органом. Когда это не помогло, она закричала. И от этого ей стало легче. Поэтому, она кричала снова и снова, пока физически уже не могла этого делать, пока ее горло не начало кровоточить и она закашляла кровью. И это было так, как будто ее крик разрушил барьер, сдерживающий ее слезы, как будто ее тело дало разрешение ее разуму. Когда слезы наконец потекли по ее щекам, она начала разбираться в том беспорядке, который она сейчас ощущала. На каком-то уровне сознания, она всегда знала, что Садист ей нравился. Это было очевидно из того, как она всегда искала встречи с ним, даже если это было для того, чтобы начать драку, как она расстраивалась, если он не появлялся для их негласных спарринговых матчей и как обмен ударами и оскорблениями делал ее день завершенным. Последние пару лет она осознавала свои чувства, но отмахивалась от них, называя их мимолетной влюбленностью. В конце концов, она находилась в подростковом возрасте и считала, что ее переменчивое сердце привязалось к первому мало-мальски привлекательному (да ладно, ладно, безумно привлекательному) парню, которого она встретила. Она всегда его уважала и как человека и как воина. Она восхищалась не только его боевыми навыками, но и тем, кем он был на поле боя - самураем до мозга костей. После бесчисленных битв, где они сражались бок о бок, доверяя свои жизни друг другу, она стала считать его товарищем на поле боя и заклятым врагом вне его. Однако, то, чего Кагура не осознавала до сегодняшнего дня, так это глубину своих чувств. Это не было обычным увлечением. Страх, который она почувствовала, когда представила жизнь без него, парализовал её. Подумав о жизни без него, она почувствовала себя пустой. Все то время, которое она проводила с ним, все то время, которое она проводила, думая о нем, говоря о нем, растворились в черноте. Без него, ее жизнь была бы одинокой и серой.И рассуждая рационально, Кагура понимала, что так не было бы вечно и она продолжила бы жить дальше. Но только тут то и была проблема, она не хотела такой жизни, жизни без него. Она хотела их драки, обмен оскорблениями, еды, которой он обычно ее угощал, редких моментов нормального общения. Она хотела все это. Кагура вздохнула. Ничего не поделаешь. Она понимала, что осознание глубины ее чувств сделает всю ситуацию только намного сложнее, но теперь ничего не изменишь. Ей просто придется разобраться с этим позже. Она еще раз глубоко вздохнула и свернулась клубочком. Ее раны почти затянулись, но из-за истощения после боя и душевной травмы она чувствовала что вот-вот потеряет сознание. Она хотела увидеть Садиста еще раз, но понимала что в таком состоянии от нее не будет пользы. Она решила закрыть глаза на несколько минут и потеряла сознание. Кагура очнулась в маленьком и темном месте. Понадобилось несколько минут, чтобы ее глаза привыкли и она поняла, что находится в своей комнате в Йородзуе. Она потянулась и зевнула. Почувствовав боль в горле и во всем теле, она вспомнила о произошедших событиях. Она вскочила, в спешке хлопнув дверью, открывая ее, волнуясь о том, что стало с Садистом. Вбежав в гостинную, которая одновременно служила офисом, она увидела Гинтоки, который лежал на диване и читал Джамп. Она также могла слышать звон посуды, говорящий ей, что Шинпачи готовит обед. Или ужин. Она понятия не имела какой сегодня день и сколько сейчас времени. Сцена, которую она сейчас наблюдала, была так привычна, что она начала сомневаться, а не приснилось ли ей все. Но когда Гинтоки посмотрел на нее и его выражение смягчилось, она поняла,что все было на самом деле. “Гин-чан...” “Он в порядке. Он на лечении и поправляется” “Ох” Ее горло все еще побаливало, поэтому голос звучал хрипловато. От испытанного облегчения ее ноги стали ватными, она подошла к дивану и рухнула на него. Она чувствовала себя так, словно впервые за всю жизнь вдохнула воздуха. В груди стало легче, исчезло чувство, что кто-то сжимает ее сердце. Садахару подошел к ней, уткнулся носом в ее бедро, а затем положил голову на колени. Она нежно погладила его по голове, пытаясь сдержать слезы счастья. “Ах! Кагура-чан! Доброе утро! Ты в порядке? Вот, выпей воды. Пожалуйста, не убегай так больше. Ты нас напугала. Ты голодна? Болит где-нибудь?”, - в комнату вошел Шинпачи и как только увидел ее, в нем проснулась внутренняя мамочка. “Оставь ее в покое, Шинпачи”, - сказал Гинтоки своим монотонным тоном, не отрываясь от Джампа. “Но Гин-сан, Кагура-чан ранена. И она все-таки девушка. Ты должен больше о ней заботиться”, - Шинпачи кидал на нее взволнованные взгляды. И как по команде ее желудок заурчал настолько громко, что почти затряслись стены. Даже Садахару, от неожиданности, отступил от нее на несколько метров. “Ой. Шинпачи, еды”, - потребовала Кагура сухим тоном. “Видишь, Шинпачи, она в абсолютном порядке. Я уверен, что все ее раны уже полностью зажили. И она не девушка, а горилла, как и твоя сестра. Из-за чего, ты думаешь, они так хорошо ладят. Их виду не нужно...” - Гинтоки прервал кофейный столик, брошенный в него и от встречи с его лицом разломившийся надвое. “Кого это, черт возьми, ты назвал гориллой?! Я прекрасная молодая женщина!” “Сестра не горилла! То, что ее преследует сталкер-горилла не делает ее такой же!” “Ааа, мое лицо, мое драгоценное лицо!” “Ой, Очкарик, принеси мне 20, нет 30 чашек риса” “Кого это, черт возьми, ты зовешь Очкариком? И что это за перемена в настроении?” “Ааа, мое лицо испорчено. Теперь у Гин-сана вообще не будет девушек! Гин-сан умрет девственником!” “Нет, это случилось бы в любом случае, с или без повреждения твоего лица”, - сказали Шинпачи и Кагура одновременно. Их перепалка продолжалась еще какое-то время и Кагура почувствовала облегчение, от того, что все потихоньку возвращается к норме. Ну, почти все. Потратив на чистку зубов добрых 15 минут, она приняла горячий душ, чтобы смыть с себя грязь, кровь и рвоту. Ее раны затянулись, но тело немного побаливало. Одев свое красное ципао и высушив волосы, она решила оставить их распущенными, слишком уставшая, чтобы собирать их в свою обычную прическу. Войдя в гостинную, она увидела на столе рисоварку и яйца, которые для нее подготовил Шинпачи. Без лишней траты времени, она села за стол и начала поглощать еду, игнорируя причитания Шинпачи:”Кагура-чан, не ешь так быстро, у тебя заболит желудок” Она доедала свою пятую чашку риса, когда поняла, что не помнит как оказалась дома. Когда она задала вопрос, ответил Шинпачи: ”Мы очень переживали за тебя. Мы не могли нигде тебя найти и продолжали поиски около 30 минут. В конце концов, Гин-сан проверил старое здание, где и нашел тебя лежащей на полу. Он и принес тебя сюда” Кагура была уверена, что на тот момент она выглядела жалко, вся в слезах, рвоте и крови. Она сделала мысленную заметку, что нужно будет купить Гин-чану клубничного молока в благодарность. “Ты реально тяжелая, ты знаешь? Я удержу твою двух месячную зарплату за те неудобства, которые ты мне причинила” - протянул Гинтоки и Кагура вычеркнула свою мысленную заметку. “Гин-сан, ты и так никогда нам не платишь. Ты должен нам оклад за пять лет”, - напомнил Шинпачи своему работодателю. Но вышеназванный работодатель решил проигнорировать его слова, сделав вид что задремал. Кагура доедала свою еду под крики Шинпачи на заднем плане. Как только она закончила, она схватила зонт, крикнула: “Я ухожу”, - и направилась в сторону казарм Шинсенгуми.