Когда смерть вместо купидона

“Кагура-чан, я все собираюсь спросить, где ты пропадаешь в последнее время?” Кагура замерла с ложкой риса возле своего рта от заданного Шинпачи вопроса. Краем глаза она могла видеть, что Гин-чан смотрит на нее из-за своего Джампа. Она продолжила есть свой завтрак, и ответила, как она надеялась, нейтральным тоном: “Да так, гуляю по Кабукичо, бездельничаю в парке, извожу Мадао. Все как обычно” Она надеялась, что они не заметят нервозности в ее голосе. Шинпачи нахмурился: “Ты уверена, что ты в порядке? Ты просыпаешься раньше чем обычно, как раз к завтраку. Не то, чтобы я жаловался, но я просто хочу убедиться, что у тебя все нормально. И ты даже не приходишь домой на обед. Где ты кушаешь?” Кагура начала есть еще быстрее, надеясь, что если у нее будет полный рот еды, ей не придется сразу же отвечать на его вопрос. Не то, чтобы это останавливало ее раньше, но все же. Кагура любила Шинпачи и понимала, что он переживает за нее, но она не готова была рассказать ему всю правду. Поэтому она решила остановиться на полуправде: “Я в абсолютном порядке. По утрам я просыпаюсь из-за голода, а обедаю с Садистом. Я все-таки, практически спасла ему жизнь и самое меньшее, чем он мне может отплатить, так это кормить меня обедами” Она могла чувствовать взгляд Гинтоки на своем лице, но не стала поднимать глаза. Мужчина был намного проницательней, чем могло показаться с первого раза. Кагура не совсем понимала, почему она не рассказала этим людям, которые были ей как семья, что она проводит свои дни с Садистом. После своих драматических действий, она была уверена, что они оба имеют представление о том, что она к нему чувствует. Но после многих лет принципиальной ненависти к этому парню, она еще не могла смириться со своими чувствами к нему. Она знала о них, но это не значило, что она примирилась с ними. И даже от одной мысли, что она признает свою влюбленность к нему перед другими людьми, ее тошнило. То, что она провела с ним последние несколько недель, совсем ей не помогало. В первый раз, когда он попросил ее остаться, держа ее за руку, она молча согласилась. Тот момент был полон неловкости от совершенно нехарактерных для них действий, но следующие его слова разрушили ее и вернули их в более обычную для них обстановку: “Чайна, кажется мне придется обходиться без секса как минимум следующие два года. Я почти уверен, что ты сломала мне мою штуку” “Ха! Ну и отлично! Я оказала услугу всем женщинам Эдо. Я такой филантропер!” “Вообще-то правильно филантроп. И ты уверена, что ты сделала это для женщин Эдо? Я вот думаю, что ты просто хочешь всего меня только для себя. Чайна, в таком случае, могла бы просто попросить.” “Да ни за что! Кто вообще захочет такого прогнившего человека как ты! Ты даже… это даже... эта штука отвратительна и я не стала бы его трогать и десятифутовой палкой!” “Но ты уже это сделала. И тебе однозначно это нравилось, ведь твоя рука была на нем без малого минут пять. Не знал, что ты такая извращенка” “Эй, хочешь чтобы я опять это сделала? В этот раз, я тебе его действительно сломаю” Эффект от ее угрозы был разрушен из-за ее пылающих щек, и они продолжили препираться, как они всегда это делали, все еще держась за руки. Они отпустили их только тогда, когда послышался стук в дверь и один из Шинсенгуми принес обед. Когда она собралась уходить, он потребовал, чтобы она пришла завтра: “Я всегда плачу по долгам, не хочу слышать, как ты ноешь об оплате” Она фыркнула, как будто ее рассердила эта идея, но как только она повернулась к нему спиной, на ее губах невольно появилась легкая улыбка. Если бы она посмотрела назад, то увидела бы, что он тоже смотрит на нее с улыбкой и отчетливым желанием в его глазах. “Кстати, как там Окита-сан? Его раны хорошо заживают?” - голос Шинпачи вернул внимание Кагуры обратно. Она была рада, что он не обратил внимание на ее слова насчет оплаты. Даже Гинтоки вернулся обратно к чтению Джампа. “Ага. Да и что с ним может случиться? Этот парень само воплощение зла. Даже раны не хотят находиться рядом с ним больше суток” Завершив разговор, она быстро доела свою последнюю тарелку риса, и была уже за дверью вместе со своим зонтиком до того, как Шинпачи мог ответить. Пока Кагура шла по улицам Кабукичо, она размышляла о том, как быстро поправлялся Садист, по сравнению с обычными людьми. На днях он устал лежать в своей комнате и попросил ее составить ему компанию, пока он будет прогуливаться по штабу, что, видимо, означало “попытаться убить майонезного наркомана”. Они проскользнули в комнату Майоры, заложили в ней крошечные взрывчатки, добавили слабительного в его запасы майонеза и рассыпали чесоточный порошок на его униформу. Теперь Кагура полностью понимала, почему Садист продолжал свои попытки убить Хиджикату. Это было по странному приятно. Также Садист выглядел намного энергичней после этого, как будто запас его жизненных сил пополнился. В каком-то смысле так оно и было, поскольку Садист выжил, чтобы убить своего начальника. Когда они возвращались обратно, они натолкнулись на группу людей, практикующих взмахи мечом, и белое платье Кагуры привлекло множество взглядов. “Тц. На что, черт возьми, они уставились?” Садист выглядел раздраженным и крошечная, крошечная часть Кагуры оживилась, надеясь что он ревнует. “Конечно на меня. У вас, ребята, эта дурацкая политика насчет запрета женщин и для них видеть такую красивую девушку как я, это все равно, что показывать сочный стейк голодному льву” Садист сделал вид что осматривается, потом уставился на нее пустым взглядом: “Не вижу никакой девушки. Аааа, я понял. Эти люди настолько проголодались, что для них даже такая свинья как ты начинает выглядеть как женщина. Мне их жаль. Возможно, мне придется запланировать визит в Ешивару, чтобы показать им как выглядят настоящие женщины.” Потому что никакие слова не успокоили бы ее злость после того, что он сказал, она пнула его. Он влетел прямо в толпу мужчин, которые шарахнулись от него как от часовой бомбы, их взгляды метались между ней и их капитаном. “Какого хрена ты делаешь, Чайна?! Я еще до конца не восстановился!” “Ха. И? Ты мне говоришь что этого достаточно, чтобы остановить тебя? Ты знаешь, мне становится совсем скучно. Если ты собираешься и дальше так продолжать, то может мне стоит найти себе другого противника. Кого-то такого же сильного как я, кто сможет быть со мной наравне” Кагура ранее заметила, что Садист стал совсем дерганным из-за сидения взаперти в своей комнате. Причина, по которой она сейчас его провоцировала, была для него выпустить пар, а для нее возможность побить его. “Эй, дай мне свой меч” - сказал он одному из своих людей, не отводя от нее взгляда. В его глазах горели предвкушение, ярость и что-то еще, чего она не могла понять. Когда Кагура побежала на него, замахиваясь зонтом, она подумала, что это могла бы быть ревность. Хотя его левая рука до сих пор была в гипсе, а порез на спине до конца не зажил, он был довольно силен. Кагура не сражалась на полную, она учитывала его ранения, но она все таки использовала немалую часть своей силы. Этот бой оставил у нее вновь обретенное чувство уважения к нему, а также другое чувство, которое заставляло ее краснеть с головы до пят. Он ее возбуждал. И она ненавидела это. Как будто ей нужна была еще одна причина для любви к этому идиоту. Даже если это имело мало общего с любовью, а больше касалось похоти. Собравшаяся толпа была достаточно сообразительна, чтобы держаться на расстоянии от их драки, но все они смотрели с восхищением, как их тяжело раненный капитан шел наравне с Ято. Их веселье было окончено несколькими минутами позже, прерванное Хиджикатой, который начал орать на Садиста, что тот больше не получит оплачиваемого больничного, а если он опять получит ранение, то будет обязан совершить сеппуку. “Умри, Хиджиката”, - Садист выглядел раздраженным, но Кагура заметила напряжение на его лице из-за того, что он перенапряг себя. “Сегодня ты легко отделался, Садист. Но завтра я вытру тобой пол” “Я посмотрю на то, как ты попытаешься, Чайна” Затем она ушла, но не смогла выполнить свое обещание на следующий день, так как он едва мог двигаться. Он сидел на энгаве, когда она пришла, и как только он ее увидел, его глаза посветлели, а губы изогнулись в небольшой улыбке. Сердце Кагуры екнуло, она подумала, что он рад ее видеть. Она уже готова была слегка улыбнуться ему в ответ, когда он разрушил момент, открыв рот: “Йо! А ты сегодня рано. Наверное здорово быть безработной” Он с трудом уклонился от ее зонта, с шипением выдохнув, когда его лицо исказилось от боли. “Что с тобой?” - спросила Кагура, немедленно оказавшись возле него. “Я не могу поверить, что ты спрашиваешь меня об этом после того, как атаковала меня своей грубой силой. Ну на самом деле, насколько ты тупая?”. Он делал размеренные вдохи и выдохи и опирался на столб для поддержки. Кагура потянулась к нему и схватила его за сосок, отчего он захрипел от боли. Он пытался надавить на ее запястье своей рукой, но для Кагуры это было словно массаж. Она продолжала скручивать его сосок, пока он не закричал. “А теперь, попробуем еще раз. Что с тобой?” Посмотрев на нее, он потер область груди и ответил сквозь зубы: “Вчера я подрался со свиньей и из-за этого мои раны открылись. Теперь я даже не могу поднять руку без боли” Кагура проигнорировала его оскорбление, потому что она ужасно себя почувствовала. У нее были хорошие намерения, когда она затевала бой, но она не учла долгосрочных последствий. Возможно, в ее глазах он и был непобедим, но ей стоило помнить, что он всего-навсего человек. Его тело не восстанавливалось так же быстро, как ее, и отсутствие правильного лечения могло вызвать необратимые последствия. “Ох” “Что с лицом, Чайна? Не говори мне, что ты чувствуешь вину” Он приподнял бровь в насмешке и она хотела соврать и сказать, что она никогда не почувствует вины от того, что причинила ему боль, но она не смогла заставить себя сделать это. Не то, чтобы она была против того, чтобы ему было больно. Черт возьми, она сломала ему множество костей и сама суть их отношений была в причинении боли. Но сейчас было по другому, потому что сейчас его боль была напоминанием того, что кто-то другой ранил его, того, как она чуть его не потеряла. Ошеломленная этим чувством, она не смогла соврать. “Да, чувствую. Я знаю, что ты не супермэн или Ято. Мне стоило быть более осторожной” Ее слова удивили его и он даже не попытался это скрыть. Кагура выдержала его взгляд, не смотря на то, что чувствовала, как начинают пылать ее щеки. “Ой, Чайна. Ты уверена, что ты нормально себя чувствуешь? Может ты голодна? Это голод так влияет на твой практически отсутствующий мозг?” Его язвительный тон раздражал ее. “Заткнись, тупой Чихуахуа! Я говорю серьезно. Один удар и ты мог истечь кровью. ОПЯТЬ!” ”Тц. Не слишком ли ты меня недооцениваешь? Я знаю стиль твоего боя лучше чем свой собственный. Кроме того, это не имеет большого значения. Из-за чего ты так разволновалась?” Кагура уставилась на его частично насмешливое, частично смущенное выражение лица, изумленная его беспечным ответом. Однако ее шок быстро превратился в возмущение. Как он мог быть таким эмоционально невежественным? Когда она открыла рот, чтобы ответить ему, она только хотела сказать, что он бесчувственный придурок и добавить еще несколько изощренных оскорблений, но когда она начала говорить, слова просто полились из нее. В пылу момента она высказала все что думала. Груз того, что она все это держала в себе, был слишком тяжел для ее сердца. “Не имеет большого значения? НЕ ИМЕЕТ БОЛЬШОГО ЗНАЧЕНИЯ? Ты почти умер! УМЕР! И это было всего пару дней назад, и тот факт, что ты здесь сидишь и разговариваешь со мной до сих пор кажется мне не до конца реальным, потому что я думала что этого никогда больше не произойдет. Я думала, что никогда больше не увижу тебя и не буду драться с тобой снова, и знаешь ли ты, насколько ужасающе это чувство?! Знаешь, через что я прошла, когда увидела тебя лежащим, как гребаный труп, и все плакали, и ты, черт возьми, не просыпался, сколько бы я ни кричала? Ты знаешь, через что прошли все остальные!? Гребаная Горилла рыдал так, что мог наполнить слезами океан и даже этот гордый майонезный наркоман плакал. И после того, как ты заставил нас через все это пройти, у тебя хватает наглости говорить что если ты умрешь, то ЭТО НЕ ИМЕЕТ БОЛЬШОГО ЗНАЧЕНИЯ?!” Она прокричала последние слова, когда почувствовала, что ее притянули за запястье к груди. Ее глаза расширились и она поняла, что где-то во время ее вспышки она начала плакать.Его правая рука обняла ее за талию и прижала к себе ближе, его подбородок на ее макушке. От неожиданного действия она начала плакать еще сильнее, она схватилась за его юкату и все ее тело содрогалось от рыданий. Он молчал, не пытаясь ее никак утешить, просто позволил ей плакать на его груди, как могло показаться часами, но на самом деле всего несколько минут. Кагура никогда не умела сдерживать свои эмоции. Она свободно выражала все, что чувствовала, и то, что последние несколько дней ей приходилось притворяться нормальной, съедало ее изнутри. Но теперь, когда буря мыслей и эмоций утихла, она почувствовала облегчение, как будто с ее плеч сняли тяжесть. Когда ее слезы наконец остановились и она взяла себя в руки, она начала замечать то, на что не обратила внимания ранее. На то, как его рука рисовала успокаивающие круги по ее спине, на то, как он пах дорогим стиральным порошком, который Гин-чан не мог себе позволить и на то, как тверды были мышцы под ее пальцами. Его прикосновения вызывали приятную дрожь во всем ее теле и она покраснела, когда поняла в какую сторону движутся ее мысли. Она уже собралась отодвинуться, когда услышала его слова. В отличие от прошлого раза, когда он попросил ее не уходить и его голос был едва слышен, в этот раз его голос был громким и отчетливым: “Прости меня” Кагура понимала значительность этих слов. Садист не извинялся. Никогда. Даже если он чувствовал вину, он всегда находил пути показать это косвенно. Тот факт, что он произнес эти слова, тронули Кагуру. Ей больше ничего и не нужно было. Его тон был полон искренности и она знала, что он не сказал бы этого, если бы действительно так не чувствовал. Она кивнула ему в грудь и набравшись храбрости, обняла его за спину. Это был ее способ сказать, что она принимает его извинения. Он был теплым и его сердце билось в медленном ритме глухих ударов прямо под ее ухом, заставляя ее чувствовать себя так, как будто она тает. Она думала о том, как они могут выглядеть со стороны, он сидит облокотившись об столб, а она сидит между его ног, уткнувшись лицом в его грудь. Кагура так наслаждалась этим контактом, что даже смущение от этой мысленной картинки не заставило ее отодвинуться. Она была удивлена, что Садист тоже не отстранился или не сделал грубого замечания, и она, очевидно, не собиралась поднимать эту тему. Они сидели так, в полном молчании, еще несколько минут, не разговаривая и не отстраняясь друг от друга, пока голоса поблизости не заставили их отскочить друг от друга, как будто они занимались чем-то грязным. Кагура была слишко смущена, чтобы посмотреть на него, но не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на него украдкой. Он смотрел на членов Шинсенгуми, которые шли на свои ежедневные тренировки, но его щеки были покрыты легким розовым румянцем. Вспоминая сейчас, как она в спешке убежала оттуда, придумав глупую отговорку, что ей якобы нужно выгулять Садахару, она не могла не отметить странность своих действий. Прошлая она не схватила бы садиста за промежность, даже чтобы причинить ему боль. Прошлая она никогда бы не призналась ему, насколько ей важно его присутствие в ее жизни. И она однозначно надорвалась бы от смеха, если бы кто-то сказал ей, что они с садистом будут искренне обниматься в будущем. Кагура никогда не считала себя нормальной, учитывая то, что она была Ято, а также ее воспитание. До четырнадцати лет она знала только о семейной любви. После того, как она встретила Гин-чана, Шинпачи и Анего, она обнаружила, что способна любить людей, не являющихся ей кровными родственниками. Однако ее любовь к ним была уютной, теплой и безопасной. Это было очень похоже на то, какой была ее прежняя семья до того, как ее мама заболела. Поэтому, когда она начала влюбляться в Садиста, ее эмоции вызвали хаос в ее сознании. Когда она ждала его появления в парке, она испытывала в равной степени предвкушение и раздражение. Когда он приходил, она сразу чувствовала себя счастливой, прежде чем начиналось ее беспокойство. Когда они в конце концов дрались у нее оставалось чувство неполного удовлетворения. Ее эмоции были настолько противоречивыми, что она больше ни в чем не была уверена. С годами она научилась либо подавлять, либо игнорировать свои чувства, и это хорошо работало до определенного момента. Даже сейчас, она не понимала, что она вообще делает. Навещать его в первые пару дней было понятно. Она оправдывалась перед собой, что она просто хотела убедиться, что он хорошо восстанавливается, но с тех пор прошло уже пару недель. Сейчас он был в полном порядке и, возможно, даже скоро выйдет на работу. Тогда у нее больше не было причин навещать его? Она остановилась, когда поняла, что она пришла в парк Кабукичо. Их парк. Чувствуя необходимость разобраться в своих мыслях, она села на скамейку, на которой постоянно дремал Садист. Вспоминая их взаимоотношения в течение этих лет, она пыталась найти хоть какой-нибудь намек на то, что Садист может ответить ей взаимностью. Но все, что она помнила, были драки, нанесенные друг другу раны и постоянные оскорбления. Хотя так было не всегда. Были времена, когда он угощал ее обедом после особенно интенсивной драки, когда она его подбадривала, если он впадал в уныние, и когда они давали друг другу ощущение нормальности, если их повседневный мир рушился вокруг них. Но в зависимости от точки зрения, эти действия относились к сфере дружбы. В конце концов, они были боевыми товарищами. Кагура не знала, как Садист к ней относится. Он скрывал все свои эмоции, кроме своего садизма, который он гордо и откровенно демонстрировал всему миру. Часть нее надеялась что желание проводить с ней время и его объятие делало ее особенной для него. Но что если это просто был способ избежать скуки? Даже когда он ранее искал ее для драки, он ясно давал понять, что это было из-за того, что патрулирование ничем не примечательная работа и он хотел развлечься. Может быть, это все, чем она была для него, интересным способом скоротать время. Что до объятий… Садист мог часто действовать бессердечно, но он не был до конца таким. Его сестра и Горилла были этому подтверждением. Она слышала от Гин-чана, как сильно он любил свою сестру и все знали как сильно он уважал Гориллу. Поэтому, может объятие было его способом загладить свою вину после жестоких и бесчувственных слов, которые он сказал? “Гааааххххх. Я ничего не понимаю! Что мне делать?” - Кагура прокричала свое раздражение пустому парку. Она знала, что очевидным ответом на все ее вопросы было просто спросить Садиста, но тот день, когда она это сделает, будет днем, когда Шинпачи сожжет все свои диски с Отцу. Кагура была достаточно храброй, когда дело касалось других вещей, но сердечные дела определенно не были ее сильной стороной. “Может мне стоит спросить Анего?” Кагура отбросила эту мысль, как только она возникла. Она не была готова к тому, чтобы кто-то еще узнал о ее чувствах к Садисту. И еще она отчаянно хотела избавиться от этого странного ощущения в груди. Поэтому, оставался единственный выход.