Короли одиночества

Им была нужна эта разрядка. Постоянное напряжение витало в воздухе слишком долго, а для дальнейших действий им в начале нужно было совладать с собой. Дазай и Достоевский начали подготовку к возвращению мира. Все было продумано до мельчайших деталей. Нужно было лишь украсть Книгу, и тогда бы они переписали историю, и война никогда бы не начиналась. Для начала, Дазай печально подметил, что Достоевскому нужно было заняться здоровьем. Федор нехотя согласился: сам он даже не смог похоронить друга, и это из-за его слабости и немощности погиб Гоголь. Поэтому на Федора была свалена вся физическая работа по уборке убежища, а также он был нагружен максимумом заданий для развития мускулатуры. В это время Дазай осматривал все близлежащие базы военных. Изредка ему удавалось подворовывать патроны и оружие, поэтому теперь кладовка в подвале превратился в склад боеприпасов. Работали Дазай и Достоевский усердно. Каждый чувствовал, что это был их последний шанс — спасти то, что они уже потеряли, а главное, оставить то хрупкое подобие надежды, что еще нервно пыталось в них дышать. Препятствий на пути к этому было бесчисленное количество; их физическое состояние, положение и статусы, и крайняя немобильность в передвижении. Но кто ж говорил, что жизнь проста? К тому же с каждой каплей пота, с каждым нервным сглатыванием, мужчины все больше были убеждены в правильности своих действий. Периодически они навещали могилы друзей. Им обоим было тяжело, но постоянное нахождение подле друг друга не давало им раскиснуть окончательно. Город начинал становиться для Достоевского привычнее, а для Дазая менее враждебным. Теперь, когда он был вооружен до зубов, последнее, в чем ему нужно было убедится, так это в честности Достоевского. И да, Дазай не знал, как это сделать. Он видел мотивы Федора, его упорство, талант и безошибочную стратегию действий, однако он все еще не видел человека, которому он мог доверять — именно того человека, в котором Осаму нуждался. Хотя бы для того, чтобы ему избежать лишнего убийства предателя. Дазай все еще не хотел марать руки: с него было достаточно за его двадцать девять, почти тридцать лет жизни, жестоких убийств. Теперь он смутно начинал понимать, что имел в виду Одасаку, когда говорил, что убийца не мог написать книгу. Ведь каждый акт насилия отбирал у Дазая тусклое ощущение приобретенной человечности. А тупой мешок с костями не должен был писать истории, которые должен был пережить читатель. Определенно, эти двое никак не подходили на роль миротворцев, но других претендентов не было. Каждый и вправду хотел доверять другому хоть на йоту больше, чем любому незнакомцу на улице. По итогу, прошлое и незыблемая привычка быть одному тянули их обоих на дно в этом светлом начинании. Поговорить на эту тему никто так и не решался. Шли недели, а парни были уже почти готовы к исполнению плана по возвращению мира. К сожалению, не досказанность нависла над ними плотной пеленой, завязывая глаза и без того плохо зрячим людям. Вновь все решили их старые друзья. В один солнечный день, когда мужчины навещали могилы, Достоевский таки начал разговор. Прямо, будто это не стоило ему никаких усилий, он выпалил Дазаю. — Я не могу тебе доверять. Осаму обернулся. Достоевский смотрел на Дазая прямо, по-детски раздраженно. Парень усмехнулся и сказал: — Если честно, Федор, я тоже тебе не доверяю. — Это проблема, Осаму. Если так продолжится, мы не сможем привести в исполнение план, — помрачнел Достоевский. — Можно пару вопросов? — Валяй, — кивнул Дазай. Не останавливая разговора, они уселись на землю. — Дазай, — прямолинейно, без всяких запутанных подводок начал Достоевский. — Ты готов сражаться? Нет ли у тебя страха смерти? Сейчас это будет сильно мешать. Дазай вздрогнул и уставился на Достоевского: врать было незачем, однако что-то внутри все еще коробило его за дальнейший выбор. Перспектива поделиться с Достоевским своим главным страхом не удовлетворяла мужчину. Как бы сильно последние годы не меняли человека, старое до конца искоренить невозможно. Хотя выбора у Осаму уже не оставалось — легче было все сказать на прямую. Дазай подтверждающе кивнул: — Да. Не могу... не могу я убивать как раньше. И смерти боюсь... Достоевский внимательно смотрел прямо в глаза Дазая. Осаму мялся и не знал как продолжить разговор — он ведь никогда и никому не рассказывал о своих слабостях. Даже Одасаку толком не знал, что творилось всю жизнь у него на душе. Но Достоевский лишь возмущенно вздохнул и сказал: — Тогда, так уж и быть, тут руки я соглашусь поморать, в случае чего. В конце концов, таков мой дар — бесконтактное убийство. Твоя же задача — переписать книгу и не умереть самому. Достоевский выдавил из себя кривую улыбку. Вот он вновь пытался приободрить кого-то. В противном случае, Дазай бы мог подвести в самый ответственный момент, не спустив курок, или же забившись в угол, как в ту самую ночь, когда у него был приступ панической атаки. Федор поднялся и подал руку Дазаю, резко вытянув того с земли, а заодно и из грустных мыслей. Они направились домой. Нужно было хорошенько передохнуть перед облавой на главный штаб. Хоть они и сильнейшие, хороший сон — залог успеха. Оба спустились в подвал и, зыкрыв вход, разлеглись на своих кроватях. Через комнату, Дазай взглянул на Достоевского. — Ты ведь сожалеешь о сделанном? — спросил Дазай. — Да, — опустошенно сказал Федор. Лишь недавно он понял, к чему привела его забава над чужими жизнями. — Просто когда мы снова начнем проживать эту жизнь, не забудь об этом, — буркнул Дазай. *** План почти сработал. Пока Достоевский пытался найти выход из оцепления, что приготовили для них солдаты Фукучи, Дазай пытался нервно вписать все то, о чем они договаривались. Время поджимало, а силы Достоевского на использование способности иссякали. Федор не заметил, как Фукучи зашел сзади и пробил Дазаю ребро. В тот момент обоих нарушителей охватил почти животный страх перед близевшимся концом. Глава «Смерти» не обращал внимания на скорчившегося Дазая и подошел к Федору. — Спасибо, что сыграл свою последнюю роль, Дост-кун. Тут наш контракт заканчивается, и я отпускаю тебя. Как я вижу, ты более не заинтересован в сотрудничестве. Достоевский безуспешно пытался убить Фукучи, но искусственно укрепленное тело мужчины лишь получало гематомы от использования «Преступления и наказания». От отчаянья, Достоевский схватил пистолет и выстрелил. Фукучи руками остановил пулю. — Подумал, что ты ровня мне по силе? Не смеши меня, Дост-кун — ты всегда был работником по части теории. Но за все прожитые мной года я и сам натаскался в разработке планов. Ведь основная канва повествования была написана мной. Достоевский нервно сглотнул и замер. Дазай отрубался прямо на полу. В глазах темнело, а образ Фукучи и Достоевского расплывались в черной дымке. Он бы мог обнулить книгу, но тогда что же может случиться с реальностью? Ведь он не знал до конца, на что подействует «Исповедь». Поэтому, сжав челюсть до скрежета в зубах, Дазай приподнялся. Когда Достоевский заметил движение, он сразу же направил пистолет в голову бывшего сообщника. Было страшно, однако что-то подсказывало, что это все должно сработать. Одно мгновенье. Роковое. Фукучи достает меч и разворачивается к Дазаю. Тот прикрывает себя Книгой — хватает врага за ногу. Достоевский стреляет и параллельно использует способность. Кровь выплеснулась на пол. Дазай ударился головой и погрузился во тьму. Неожиданно он проснулся в своей старой квартире. На руках те же бинты, вокруг много пыли, а на вешалке висит пальто. Не веря происходящему, Дазай встал и подошел к зеркалу. Длинные волосы прикрывали глаза и были взъерошены, щеки были намного толще, а болезненный цвет кожи сменился слегка бледноватым. Дазай слегка оттянул щеку. Пора было бы побриться. Зачесав волосы назад, умывшись, Дазай размотал бинты, надел рубашку и вышел во двор чтобы выкинуть метры бесполезной ткани. Кажется, они с Достоевским победили. Ну или он умер, а Федор дописал историю. А может, он сам на последнем издыхании удачно обнулил книгу. Дазай достал телефон и взглянул на дату. Примерно где-то около месяца, после падения Гильдии — все как они и договаривались. Парень поправил плащ и уверенно зашагал на работу. День стоял солнечный, легкая духота совсем умотала по дороге в офис. Хотя после пыльных полуразрушенных улиц все казалось невероятно прелестным: очереди в метро, гудящие машины и веселые студенты, у которых только начались каникулы. Дазай разглядывал все и не мог налюбоваться. Как же хорошо было быть молодым и счастливым. «А сколько же лет было Федору?» — задумался Дазай. В агентство он вошел молча. Сидевшие за столами Танизаки и Ацуши его даже не заметили. Дазай сел за рабочее место и стал пристально вглядываться в предметы. Вроде все было точно таким же, как раньше. Повернув голову он уставился на Ацуши. Тут до него дошло: все живы. Он долго, пристально смотрел в разноцветные глаза юноши, на его прическу, которую так и хотелось подравнять. Затем на Танизаки, что дремал за столом. Та же растянутая кофта, как семь лет назад. Неожиданно Ацуши повернулся к Дазаю. — Дазай-сан? — спросил Ацуши. Тут же проснулся Танизаки и тоже посмотрел на Дазая. В этот же момент в комнату зашли Акико, Рампо и Куникида. Блондин уже хотел было уже накинуться с претензиями на Дазая, но почему-то просто уставился на Осаму. Дазай понимал, что все уставились на его новый имидж. Старые следы от веревки на шее и довольно свежие шрамы на руках теперь не были ничем прикрыты, а зачесанная назад челка открывала слишком прямой и живой взгляд. Парню было абсолютно фиолетово на это. Он не мог насмотреться на лица коллег. Такие живые, яркие глаза, что он не мог вспомнить уже много лет, внимательно смотрели прямо в ответ. Конечно Дазай мог бы наброситься на каждого, но он был настолько воодушевлен, что буквально не мог моргнуть. Через окна в помещение ворвались яркие лучи солнца. Маленькие пылинки в воздухе блестели на свету. В голове мелькали какие-то старые картинки, которые более не казались реальными. Всего этого теперь не было: больше Дазай не увидит обессиленного Куникиду, сломленного Рампо, рыдающую Йосано, кричащего Танизаки и умирающего Ацуши. Тут же память прояснилась: Дазай смог вспомнить и других людей, чьи лица годами расплывались в его голове. Он невольно улыбнулся. — Доброе утро. Мне сегодня нужно кое-куда отъехать. Куникида нахмурился, но в ответ лишь попросил вернуться после обеда. Дазай кивнул и спокойно заверил того, что будет вовремя. Четырехглазый конечно же не поверил, но сбитый с толку слишком покладистым поведением Осаму, решил не возражать. Дазай не торопился разговаривать со всеми. У него еще будет время. Сейчас он просто хотел посмотреть на живой город. Ноги как-то сами принесли его к зданию Портовой мафии. Пожалуй, он единственный человек, что мог позволить себе роскошь в виде тайной прогулки по штабу Огая. На первом же повороте в него влетел разъяренный Акутагава, который уже спешил на очередное задание. Рюноске сразу и не понял, кто препятствовал его прекрасной сольной миссии, а когда до бедного парня дошло, что это его наставник, тот сразу выпрямился и уставился на Дазая. Впервые в жизни он видел его в таком виде… Дазай, улыбнувшись, потрепал по голове Акутагаву, пошутив, что в мафию он пока не возвращается. Хотя по-хорошему, Дазай должен был бы как минимум принести миллион извинений перед бывшим учеником, он лишь мягко сказал: — Я был плохим учителем, ты достоин лучшего. Хотя помни, что нам всегда есть куда стремиться. Буду очень почтен, если ты позволишь мне погулять по этому месту еще минут пятнадцать, — как-то печально усмехнулся Дазай. Только он хотел уйти, как тут же развернулся, — Как там Гин? — Она в порядке, — выдавил Акутагава, уставившись на открытое лицо и шею наставника. — Это хорошо. Заботься о ней, — улыбнулся Дазай и скрылся в неизвестном направлении. Когда Дазай поднялся на верхнии этажи, он тут же скользнул в кабинет старого партнера. Чуя, который видимо был утомлен за день, спал на рабочем столе, прямо в плаще и шляпе. В кабинете был на полную включен кондиционер, поэтому если на улице Дазай хотел постоянно выпить холодной воды, тут он желал обзавестись чем-то наподобие шубы Достоевского. Так и не решив, как же ему разбудить коротышку, Дазай просто вырубил этот морозильник. Накахара и без того во сне шмыгал носом. Аккуратно проскальзывая в коридор, Дазай увидел скрывшийся за углом подол розового кимоно. Кое тоже была жива. Дазай поймал себя на мысли, что искренняя улыбка уже не сходит с его лица несколько часов. Что ж, пора было выбираться из этого темного здания. Все же, как он уже сказал ранее, в мафию он возвращаться не хотел. Выйдя на набережную, Дазай подумал, что в этот раз Демон-Федор сыграл с ним роль героя. Ведь хэппиэнд произошел благодаря этому таинственному человеку. С розовыми заколками. Дазай засмеялся: эти розовые тортики и котики так шли этому ублюдку! Сплошное загляденье… лучше этого были бы лишь его стоны под Дазаем Осаму. Детектив вновь усмехнулся с грязных мыслишек и посмотрел вперед. Резкий порыв ветра поднял листья с тротуара. Осаму был счастлив. Наконец-то он чувствовал весь вкус жизни. Какая-то пылинка попала в правый глаз Осаму — тот зажмурился и попытался вытащить ее из глаза. Не хватало еще конъюнктивит и ячмень подхватить. Но правый глаз предательски не открывался. Дазай опустил руку и открыл второй, взглянул вперед. Теплый свет ударил в левый глаз, и зрачок резко сузился. — Живой, — радостно прошептал Федор. В подвале, где горела желтая лампа, лежал Дазай. Одна сторона головы была перебинтована, а правый глаз сочился красноватой жидкостью. И даже в этот раз он выжил.