Короли одиночества

Прошел месяц, а Дазай и Достоевский все еще оставались там, в старом здании, что было в двадцати минутах ходьбы от кладбища. На удивление обоих, ужились они замечательно. В подвал спустили кровать с первых этажей: правда вот матрас был жестковат, но Достоевский не жаловался. Жить с Дазаем было удобно: еду он доставал всегда вовремя, перед тем как начанались бомбежки, и почти всегда молчал, правда заставлял чистить все вокруг. Говорил, только подъезд для вида, на случай незваных гостей, оставлять в пыли, а все комнаты на этажах заставлял драить. Это было неожиданно для Федора: в его глазах Дазай всегда был не слишком чистоплотным, а тут вон как изгалялся над мытьем полов. Пару раз за этот месяц Достоевский был буквально в шаге от использования способности. Одно касание — и Дазай, если не обнулит его, встретит агентство с мафией на том свете. Но… но. Достоевский ждал чего-то. Возможно, он ждал какого-то чуда. Что-то по типу мгновенного окончания войны. Может, полного изменения реальности. Хотел бы он оказаться там, где жив Коля. Где этот гиперактивный дурак не понесется спасать его, сломя голову, и жертвуя жизнью. Где длинная коса вновь бы задевала Достоевского, когда Гоголь телепортировался подле него. Где они будут спокойно проворачивать мелкие махинации и припеваючи ездить на море каждые выходные, а вовсе не туда, где Достоевский будет питаться одними крупами и украденным у военных мясом. Чудо же не наступало. Был лишь Дазай, который молча проходил мимо тебя, обращая внимание лишь тогда, когда ему нужно было надраить полы, спросить о защите Книги* или собрать твои непослушные длинные волосы. Хотя, Достоевский и сам любил подкалывать Дазая за внешний вид, да спрашивать о его последних годах, на что Дазай со временем решил все же отвечать, правда так витиевато, что лучше бы молчал. Удивительным был тот факт, что по сути они делили один и тот же гардероб. В жизни Достоевского такое точно было первый раз, да и он не мог бы представить, как бы это могло произойти при других обстоятельствах. В один день Дазай мог сидеть в какой-нибудь рубашке, а через пару дней в ней уже сидел Достоевский. В моменты осознания этого парадокса оба немного мялись и предпочитали не смотреть друг на друга. Самое мерзкое время было тогда, когда начинали бомбить. Благо, подвал в доме был и вправду глубоким, и минимальную защиту обеспечивал. К тому же тот район, в котором жили мужчины не пользовался популярностью у бомбардировщиков: Вампиры оседали на севере, также как и террористы, поэтому все действия происходили там. Но иногда и в их районах подрывали что-нибудь. В такие ночи Дазай казался Достоевскому более нервным, чем когда он увиливал по переулкам от вампиров. Однажды, глубокой ночью, без особых предупреждений по громкоговорителям, на соседней улице разорвало одно здание. Тогда все границы между двумя королями одиночества были к чертям разнесены: они просто уселись спинами друг к другу и молча молились, чтобы их дом оставался в порядке. Пожалуй, тогда Достоевский спустился окончательно на землю с небес. Жуткий грохот и тряска заставили его буквально вжаться во врага. Было страшно: все вокруг казалось слишком зыбким, будто жизнь ускользала, как песок сквозь пальцы. А дальше прозвучали единственные слова, которые почти нельзя было расслышать, но для Достоевского они прояснили все, что только можно было прояснить. «Не хочу умирать.» Это были бы обычные слова для простого человека. Но у него за спиной сидел Дазай Осаму. Как иронично, что семь лет назад, он говорил ему ровно полярно-противоположные слова. Закоренелый суицидник Йокогамы теперь вслух произносил слова о своем страхе перед смертью. Что было даже важнее, так это невербальный язык: Достоевский был не единственным, кто вжимался во врага. Демон знал, что тогда Дазай покрыл себя таким слоем обнуления, что сам Федор перестал чувствовать легкое присутствие своей способности в теле. Но он не знал и не наблюдал, как сильно зажмурился Дазай, как сильно пытался побороть внутреннюю тьму, как хотел обратить время вспять. Темные ресницы подрагивали, жилистые руки были напряжены до предела, а зубы сжимались до боли. Панический страх полностью овладел им — вначале Дазай бесконтрольно выпускал энергию дара, но после очередного толчка его силы истекли и он убрал барьер. Чувства полностью заполнили его. Сожаление и безграничная печаль переполняли его — «Неполноценный человек» более не работал. Слезы наполнили карие глаза доверху, но Дазай не давал себе заплакать. Вместо этого у него появлялось странное ощущение, будто слезы медленно, скребя и царапая, текли прямо под кожей, оставляя за собой невидимые ссадины. На грудную клетку будто надавали — казалось, еще чуть-чуть, и ребра треснут — нет, не треснут, прогнутся и врежуться резко, больно, точно в сердце. Перед глазами размытые лица погибших — за спиной худая, анорексичная спина живого. Надрывно, совсем не звучно, с легким хрипом выдохнул Дазай. Ему страшно… Достоевский почувствовал, как ослабло поле создаваемое Дазаем. Он был открыт — было самое подходящее время убить его. Легкий всхлип. Федор мигом развернулся. Дазай все еще сидел спиной к нему. Сидел прямо, будто не мог сдвинуться с места. Одной рукой придерживал коленку, второй сжимал покрывало. Вдруг Достоевскому показалось таким странным, что когда он вновь смог дождаться превосходства над Дазаем, он не может сделать ничего. Не то что убить — он не может даже развернуть его. Он не хочет увидеть его глаза — хоть и догадывается, какую картину он будет наблюдать. Много мыслей смешалось в голове. Достоевский думал о том, зачем он хотел изменить мир, почему он всегда был один, как ему поступить сейчас. Вина за содеянное и нерешительность бушевали в некогда холодной душе. Касание. Дазай вздрогнул. Он не мог собраться с мыслями и обнулить все. Кажется, сейчас, да… сейчас он встретит свою смерть. Мужчина нагнулся слегка вперед; слеза быстро слетела по левой щеке. Это был конец — Достоевский его убьет. Тишина. Не на улице, где все еще рушились здания и разрывались бомбы, а внутри, в серых, тусклых душах сидевших в обнимку живых людей. Не великих властителей судеб, а двух ординарных мужчин, что боялись смерти. — Ты, — хотел было сказать Достоевский, да только слов не было. Дазай просто плакал, всхлипывая, тяжело дыша. Он не видел границы между живым и мертвым. Он не понимал, что он все еще дышит, а худощавый мужчина аккуратно приобнимает его за плечи: ведь это единственный жест для успокоения, что пришел Достоевскому в голову. Точно также его успокаивал Гоголь, точно также охранявшие его ищейки подбадривали друг друга перед трудными миссиями и после провалов, точно также Фицджеральд** приобнимал свою больную жену, когда подписывал роковой договор с ним. Только вот Дазаю не становилось лучше. Крупные капли стекали по его щекам и падали. Собравшись, Достоевский развернул на себя Дазая. Да, он определенно не хотел видеть это лицо. Ни живой, ни мертвый взгляд: красные, даже в полумраке, белки, мокрые, слипшиеся ресницы. Дазай даже не видел Достоевского, но Федор будто слышал: — Как ты посмел… и как… ты мог? Чувствуешь вину, лишь когда контракт был разорван? Бледные руки прижали к себе обессиленное тело. Теперь слезы падали на кофту Дазая — на плечо Достоевского. Федор, сомневаясь и боясь, придерживал шею, второй рукой прижимая спину. Слов все еще не было, но Достоевский хотел говорить и кричать. Он не знал, как молча успокоить Дазая — но он также не знал, какие слова остановят этот кошмар. Почему то, не смотря на то что Дазай был более уязвим сейчас, слабым и беспомощным себя чувствовал Достоевский. Ведь месяц назад он также держал за руку Гоголя и пытался быть с ним. Тогда никакие слова не помогли, и казалось, что и сейчас не помогут: они лишь будут мешать и пачкать и без того грязное и мутное состояние обоих. Как раскаленный металл, время медленно текло по плечам людей. Медленно истерика Дазая сходила на нет, но гораздо быстрее ломался Достоевский: он был до краев наполнен сожалением за прожитую жизнь. Он выбрал не тот путь, и теперь он прибыл не в тот пункт назначения — не таким богом бессилия он хотел быть. Рука, покрытая десятками шрамов, медленно потянулась к худой спине: Дазай аккуратно положил их двоих на кровать. В темноте не было видно ничего; тихо теперь стало и на улице. А они не отпускали друг друга. Они не засыпали, не наваливались друг на друга: просто держались, вместе, за свои жизни. Через час они разошлись. На следующее утро они разбито смотрели друг на друга в пыльном подъезде: сегодня им нужно было навестить друзей. Сегодня им нужна передышка от живого. Как только Дазай оказался у могил, он сел перед той, где упокоился напарник. Уперев ладонь в землю, Осаму чувствовал прохладную, слегка влажную землю. Ощущения абсолютно обычные, и это приятно: земля никак не изменилась с тех, светлых времен. Она была такой же большой, неприветливой и холодной, как раньше. Легкие лучи брезжили сквозь ветви кустарника и освещали длинные пальцы Дазая: он чувствовал какое-то необъяснимое спокойствие. Достоевский пытался ухаживать за могилой Гоголя, хотя сам ничего не понимал в этом деле. Он не смотрел на сидящего рядом Дазая, также, как и он не обращал внимание на него. Федор аккуратно разравнивал землю и подсыпал семена газона, что остались еще на складе парка: навряд ли те прорастут, раз за это время не смогли, но попытка — не пытка. Достоевскому все же казалось, что Гоголь не достоин голой земли: это было слишком грустно и заурядно. Вот злаки ему бы подошли к желтоватым волосам, а голая, черно-серая земля делала все таким ненастоящим… Не успел Достоевский закончить свою творческую работу, как Дазай вытянул его обратно из-под купола. — Сегодня пятый и шестой этаж убирать! — усмехнулся Дазай. Без злобы — просто и легко. — Тц, — щелкнул Достоевский, не обращая внимание на навязчивость собеседника. — И нам пора браться за дело. Нужно вернуть Книгу, — продолжил Дазай, будто это все еще входило в план уборки. Достоевский искоса удивленно взглянул на мужчину и кивнул. Наконец-то они согласились, что им нужно действовать. Никто из них не хотел пережить еще одну такую ночь в постоянной тряске за жизнь и первобытном страхе. Все же они оба любили контролировать ситуацию. Пока Достоевский вновь первым был отправлен на уборку верхних этажей, Дазай убежал пополнять продовольствие. Вернулся он с хитрой улыбкой и направился прямиком к сожителю. — Я пришел! — сообщил всему пустующему этажу Дазай. — Превосходно, — откинув непослушные пряди назад, сказал Достоевский. Когда он окинул взглядом Дазая, он понял, что здесь какой-то подвох. А потом Осаму накинулся с набором розовых заколок и резинок для волос. — Попался, радужный Кот-печенька! — засмеялся Дазай, цепляя очередного маленького котика на темные прямые пряди. — Отпусти меня, — слегка изворачиваясь, но сильно не сопротивляясь, хохотал Достоевский. Спустя пару минут смертельной драки за смену стиля Федора Достоевского, мужчины решили совместно оценить новый имидж и пошли в ванну. Несуразный, заклепанный десятками кошечек и сердечек, Достоевский аккуратно постукивал по пальмочке на голове. До чего же он докатился… — Как только доберемся до Книги, я напишу историю о том, как у тебя появилась огромная татуировка розовой пантеры на жопе, — вслух размышлял Федор. — У меня от твоих пальцев теперь вся голова жирная и грязная. Дазай не скрывал своего восторга от прически Достоевского и давился от смеха. Яркие дневные лучи освещали маленькую комнату. Кафель слегка блестел, сквозь полуразбитую люстру скакали солнечные зайчики. Обрушенное ночью здание открывало обзор на несколько других, абсолютно таких же многоэтажек. Мужчины направили свои взгляды в окно: обломки загораживали полдороги. Пыль от них уже почти улеглась, но на ярком свете все еще была видна. Вот как существует хорошая погода перед бурей, так и затишье после шторма имеет место быть. — С тебя горячая ванна, — сказал Достоевский. — Раз радужный Кот-печенька желает сегодня горячую ванну, он может идти на все четыре стороны! — ответил Дазай. Оба слегка улыбнулись. Ванну Достоевский себе все же выбил, но при условии, что завтра он тоже наденет заколочки. Все таки теплая вода, в которой можно отмокнуть час-другой, стоила дня позора. Когда Достоевский наконец добрался до заветной цели, он вновь погрузился в размышления о возвращении власти и кражи Книги. В раздумьях он погрузился под воду и забулькал. Пузырьки быстро поднимались от ноздрей к кромке воды и лопались на поверхности. Достоевский вслушивался в причудливые звуки сего процесса. Неожиданно, вода покачнулась. Достоевский открыл глаза. В ванну лез Дазай. Тут, как бы, все ушло на второй план: Достоевский попытался прикончить бестактного подонка. Дазай же и глазом не повел и обнулил все усердия Достоевского. — Пошел вон, — зарычал Достоевский. — Не могу. Нам нужно обсудить книгу. А еще никто не говорил, что ванну я для тебя набрал, — ехидно улыбнулся Дазай. «Ведешь себя как пятилетка,» — пробурчал Достоевский. Потом, они как два идиота стали обсуждать план по спасению человечества (ну или, как минимум, возвращения страны). Это был очень, и очень экстравагантный разговор: все шаблоны здравого смысла трещали по швам. На то они и гении, чтобы просчитать все варианты в мельчайших подробностях. Спор был жарким, а каждый штурмовал собеседника миллионом вопросов, которые нередко рушили все намерения оппонента. Легкие касания пальцев ног и колебания воды в ванной шли в задницу: все были сосредоточены на другом. Будто в «Мерсо», Осаму с Федором говорили только на своем, персональном языке. Когда же идеально выверенная модель была закреплена в умах мужчин, Дазай оставил Достоевскому несколько секунд на передышку, а потом начал свою триаду: — Теперь твои волосы, — начал было мужчина, как его собеседник отпрянул, смахивая волосы назад. Дазай последовал за ним и схватил Достоевского у виска. — Хочу их намылить. Так странно, так пошло и безобидно одновременно прозвучало это. Федор смотрел в глаза Дазая. Они были такими живыми и настоящими, будто это был и не Дазай Осаму. Хотя, последнее время Достоевский постоянно убеждался, что у Дазая двойное дно, оказывается, вполне обычное, как и у всех людей. То же в Достоевском видел и Осаму. Длинные пальцы аккуратно массировали густые корни волос. Это было мягко-мягко. Достоевский от бессилия перед таким блаженством закрывал глаза. Пахло мылом, вечерним воздухом и умиротворением. Дазай же заинтересованно копошился в густых волосах — он никогда таких не видел. — Ммм… это так странно… — произнес очевидное, но очень даже требуемое озвучивания замечание Достоевский. — И вправду, — согласился Дазай. — У тебя прекрасные волосы, — аккуратно смывая мыло добавил он. — Спасибо. А ведь говорил, что салона красоты не будет. — Передумал, — сказал Дазай, закончив работу с головой Достоевского. Тут Федор повернулся и вопросительно посмотрел на Дазая. Осаму ничего не понял, когда его уже успели утянуть в смазанный, непомерно парадоксальный поцелуй. — Не здесь, не ванной, не в воде, — разорвав неловкий и не самый страстный поцелуй, согласился на дальнейшие действия Осаму. — Тогда одевайся, — посмотрел ему в глаза Федор. У них все было, не как у людей. Все шло совсем не так, как нужно. Уже — а может еще — мокрые, они завалились на недавно убранный ими же этаж. Мурашки пробегали по коже то ли от обостренных ощущений, то ли от холода. Завалившись на потрепанную кровать, Достоевский с Дазаем постоянно пытались взять верх друг над другом. Тут каждый брал второго и втягивал в грубый, но плавный поцелуй. Тяжелое дыхание было еле слышным. Проводя руками по ребрам и бедрам Достоевского, Дазай сначала хотел их сравнить с женскими, ведь они тоже были довольно изящны, но эти сравнения казались неправильными. Достоевский подлежал одному единственному сравнению — «Демон во плоти». А то что он сам был Дьяволом, Осаму лишний раз не повторял. Исполосованная шрамами кожа ощущалась для Достоевского по особому: ему нравилось прощупывать все изъяны Осаму. Ему чертовски нравилось думать о каждой НЕУДАЧНОЙ попытке Дазая свести счеты с жизнью. Его подогревала та мысль, что как проклятье, каждый шрам был выгроверенен на коже мужчины. Зато живот и грудь были чисты — в контрасте с руками это выглядело превосходно. Чистота вокруг медленно наполнялась разными ароматами: мылом, пылью, запахом Достоевского и Дазая. Те уже опустились ниже, и борьба за доминирование шла обостреннее. Дазай обхватил член Достоевского рукой и довольно агрессивно, как он сам любил, начал надрачивать. Впрочем, тому это тоже нравилось. Дыхание становилось горячее, громче, больше. Теперь все теряло смысл: волосы стали намокать от пота, не успевая обсохнуть после ванной. А бывшие, а может и не бывшие враги перенесли свою холодную войну в постель. Фиолетовый и карий не были теперь тусклыми или холодными оттенками: они пылали, взрывались и разрывались на сотни цветов. Как только Достоевский перехватывал инициативу и начинал руководить процессом, в игру входили засосы. Этот человек успевал оставлять их по периметру впалого живота, параллельно медленно и мучительно водя рукой по уже возбужденному члену Осаму. Тот слегка вздрагивал от каждого оставленного не то укуса, не то еще чего-то, шумно выдыхая и сильнее зарывая руку в густые волосы. — Какой же ты послушный, Дазай, — тихо, пронзительно смотря в глаза мужчины, говорил Достоевский. — Да по сравнению с тобой я тот еще нарушитель приказов своего Господина, — рычал Дазай, перехватывая управление процессом в свои руки. Они ускорились и стали вести себя грубее, но Дазай был настойчивее. Он буквально прижал Достоевского к спинке кровати, не давая тому и двинуться. Уверенными движениями, Осаму вел его к развязке. Одной рукой он массировал его пах и надрачивал Федору, а второй уверенно водил по так полюбившимся волосам. Дыхание Достоевского уже было отчетливо слышно; изредка прорывались стоны. После невероятно долгого мученья Достоевского медленными, неторопливыми движениями, Дазай, благосклонно внимая просьбам и стонам Демона, нарастил темп и напор, доводя того до оргазма. Когда Федор кончил, Дазай почувствовал себя победителем. Однако он сильно расслабился, так как «побежденный» сразу же перехватил инициативу. Пошлая улыбка засияла на лице Достоевского, когда Дазай оказался под ним. — Моя очередь, — глубоким, утробным рыком, сказал Федор. Он начал медленно надрачивать, периодически зажимая Осаму у основания. Но самой большой провокацией было неожиданное перемещение пальцев к заднице соперника. — Только попробуй, — приподнялся Дазай. — Тогда зови меня Господином, — надавив пальцем около ануса, приказал Достоевский. — Хорошо. Давление нарасло. — Господин. Достоевский улыбнулся и вернулся к своим первоначальным действиям. Он помучил Дазая еще немного и завершил всю эту затянувшуюся игру. Они свалились на кровать. «Вау,» — подумали оба. «В следующий раз я полностью завладею его волей,» — мысленно усмехнулись Дазай и Достоевский. Медленно их накрыло тяжелой завесой сонливости и усталости. Осаму и Федор лениво посмотрели друг на друга, даже не распахивая глаза на половину. Оба нашли друг в друге тысячу изъянов и столько же неоспоримых плюсов. — Не забудь про заколки! — улыбнулся Дазай, взглянув на растрепавшиеся волосы Федора.