Лето в деревне

Кирилл оглянулся, убеждаясь, что дед остается за спиной, и попробовал ускориться, снова не видя ничего, кроме ровной прямой дороги. В голове вместе с пульсом стучало уверенное: «бежать, бежать, бежать». И он бежал, изо всех сил размахивая руками и перебирая ногами и с ужасом чувствуя, как сковывает движения какая-то неведомая сила. Да быть не может, чтобы дед умел колдовать! Кирилл задергался сильнее, снова оглянулся, понял, что дед неумолимо приближается к нему, хотя казалось, что он и не шевелится вовсе, и почти истерично задергался, пытаясь вырваться — так рыба билась в сетке, когда они с папой ходили рыбачить. Наконец, что-то, сковывающее движения, исчезло, Кирилл рванул вперед, наконец чувствуя свободу, и… Проснуться оказалось неожиданно, страшно и обидно. Только что же он был так близок к мечте — побегу из этой идиотской глуши, от этого безумного тирана, и вот — снова эта комната, снова идиотский холодильник перед глазами, снова огромные твердые подушки, из которых вечно торчат перья. Еще и одеяло на полу. Пробуждение не принесло с собой никакого дискомфорта — кроме морального, разумеется, — и Кирилл недоверчиво прислушался к себе. Вчера после крапивы все зудело, кололось и чесалось не переставая, и от этого ничего не спасало — ни попытки «охлаждаться» под бочками, ни старательные начесывания, ни лежание исключительно на животе, чтобы не трогать зад совсем. Казалось, что бы Кирилл не делал, все приводило к тому, что зудеть начинало только сильнее. Он и про боль от недавних розог забыл, и поверил, что так зудеть теперь будет вечно, и даже успел решить, что розги — гуманнее. А теперь — ничего. Совсем ничего, будто никто его вчера и не наказывал, будто его вообще никто и никогда не наказывал. Кирилл вылез из кровати, протопал на кухню к розетке, привычно сдернул телефон с зарядки и только потом прислушался. Снова дождь, значит снова не надо ничего поливать. Только стоит ли этому радоваться? Он вернулся к себе, глянул на время, не поверил, посмотрел еще раз. Да он же за все эти дни тут ни разу позже восьми не вставал, а теперь продрых до полудня? Кирилл вспомнил, как вчера вошкался и ворочался, пытаясь уснуть, решил, что ничего удивительного в этом нет. В конце концов, спать долго — нормально, он всегда так спал, пока его не приперли сюда! Может, мозг чувствует скорое освобождение от деревни и постепенно привыкает к тому, как было раньше, возвращается к норме? Вот бы он не ошибался. Кирилл снова выбрался на кухню, огляделся без особой надежды. Он же не встал утром, не сходил за яйцами к одним соседям или за сметаной к другим, с чего бы деду его кормить? Ну и ладно, до обеда не долго ждать, потерпит… Завтрак был. На столе стояла заботливо прикрытая полотенцем тарелка с бутербродами — явно затевавшимися как горячие и поджаренными утром на сковородке, но теперь безнадежно остывшими. Рядом — миска ягод. Кирилл пренебрежительно фыркнул, на случай если дед именно в этот момент решит зайти в дом, сел, снова отмечая, как легко это теперь делать, стал ковырять успевший размокнуть и высохнуть хлеб. Ну и что, что дед приготовил завтрак сам. Значит просто думает, что Кириллу все еще больно, он же всегда так — накажет, а потом не трогает какое-то время, даже задания свои не дает, будто бережет его. Он же вчера и мопед один чинил — Кирилл видел, когда бегал к бочкам. Вот и теперь. А потом все равно все вернется. Кирилл задумался, не нарываться ли на наказания специально по утрам — так, по мелочи, чтобы не слишком страдать. Зато отмучился утром, и все, весь день дед не трогает и не пристает, живи себе спокойно. И серьезно нарваться уже негде будет. Нет, не получится. Во-первых, для деда «по мелочи», видимо, не существует, раз он даже за отломанную ветку выпорол, а во-вторых — не дай бог дед поймет, что Кирилл это все делает специально, тогда уж точно легко не отделаться. Придется терпеть. Ну и ладно, осталось всего два дня, а в воскресенье он уедет. Два дня — это же в два раза меньше, чем он уже держится с прошлого воскресенья. Два дня — это немного. Надо всего лишь не выходить сегодня из дома без крайней необходимости, раз уж дождь, тогда, может, дед так и не вспомнит, что его можно заставить работать, а завтра… А завтра будет завтра, там он что-нибудь придумает. Телефон завибрировал, заставляя хлипкий деревянный стол под собой противно дрожать и вибрировать тоже. Кирилл убрал руки от заметно потрепанного, но так и не съеденного бутерброда, чуть не вытер их о висящую на соседнем стуле дедову рубашку, опомнился, дотянулся до полотенца. На экране светилась мамина улыбающаяся фотка, и Кирилл недовольно поморщился, сбросил вызов. Звонок тут же повторился снова, и Кирилл осознал свою ошибку. Теперь мама знает, что он мог ответить, что он видит звонки. Надо было как раньше — просто игнорировать их. Ну и ладно, пусть знает. Даже если ей обидно — и что? Ему тоже обидно тут быть… Кирилл яростно ткнул в экран, сбрасывая и второй звонок, приготовился повторить это и в третий, и в четвертый, и в сотый раз, если понадобится. Телефон молчал, и это почему-то показалось несправедливым. Она, наверное, и рада, что Кирилл не ответил, что не будет скандалить и проситься домой, вот и не звонит больше, чтобы наверняка. Кирилл почувствовал, как подступают к глазам злые слезы, упрямо шмыгнул носом, запрещая себе развешивать нюни, взялся за мобильник и стал листать список контактов. Лишь бы связь не оборвалась, а дальше уж он найдет, что сказать.