Утопия этого лета

Арсений любил Антона. Безусловно, любил, возможно, даже больше собственной жизни. Душа отходила при виде извечной улыбки друга. И когда тот впервые увидел его на поле, когда они ловили лягушек и нелепо улыбались для фото с земноводными товарищами. Как дивно они вместе обсуждали безумно пугающие темы, как медленно, иногда держась за руки, гуляли сквозь густые буреломы и овраги, как Арсений трепетно вжимался, наслаждался объятиями друга, как они находили все новые заброшенные здания — это все привело к эмоциональной связи. Тяжелой такой, как на ключах советской давности. Тогда даже домофона не было. Ключ еще вешали на шею детишкам, чтобы те не посеяли. Так и мальчики. За полтора месяца лета они стали единым организмом, не боясь слова «зависимость» в данном контексте, оно уместно. Любая прогулка, новость и новая информация всегда проходила в компании только их двоих, никак иначе. Антон, наверняка сам того не осознавая, спасал Арсения от мигреней, жутчайших сновидений. Вытягивал его неведомым образом из сознания, где спал от векового одиночества невинный мальчика. Арсений все больше, казалось, влюблялся. Как в этих дешевых драмах, как пел Стрыкало, как в бульварных романах — по-юношески глупо, возможно, но очень крепко. Он ловил каждый взгляд, касание, словечко от Антона. Его солнечного луча, среди безопасного неба, под сводом которого томятся тысячи айсбергов, как раз под цвет глаз Попова. Голубые, яркие такие, как будто через них и душу всю видно. Однако, разглядеть это смог только Шастун и только он. — Тох, да я же просто, блять, сказал, куда ты полез?! — меж нервных смешков восклицал Арсений. — Ну, ты же сказал, что тебе понравилась эта шишка! — кричал с ветвей среднего яруса Антон, казавшийся сумасшедшим, в методах достижения своих целей. — Да хуй с ней! Ты щас упадешь еще! — обеспокоился Попов, похоже, приказывая парню спуститься с несчастной сосны. — А я кот! У меня 8 жизней еще, ептить! — рассмеялся Шастун, все же добираясь до желанной шишки. Она была не похожа на другие. Огромная такая, но по-прежнему зеленая, молодая, нераскрывшаяся. — Одну куда просрал, брат? — подхватил веселье и Арсений. — На тебя, родной, на тебя! Благоприятная погода будто подстраивался под режим прогулок товарищей, оттого каждая встреча сулила не только приятным общением, но и хорошим настроением, несмотря на то, что искренняя улыбка Антона стала боле… натянутой. Но он по-прежнему влюблял друга в себя, а как сказала бабушка Арсения с его рассказов об Антоне: «Ну, друга ты отхватил, мистер очарование прям!» На что мальчик кротко кивал и смущенно прятал гордую улыбку. Не знал он, что влюбится в утопию этого лета, не знал. Меж тем, львиную долю месяца июля, они провели в гостях друг друга из-за обилия дождей. Настольные игры и разговоры о планах на жизнь. — Арс! — прокричал Антон, срывая заветную шишку. Арсений кивнул, мол «спрашивай». — Лови! Шишка устремилась к твердой зернистой почве, вдоль и поперёк усыпанной хвоей. — Ты — золото! — крикнул тот в знак благодарности, когда предмет прилетел в раскрытые ладони. — А меня поймаешь? — хихикнул Антон, будучи на двух с половиной метрах от земли. — Если не сломаюсь, — улыбнулся Попов, раздвигая руки, приготовившись ловить друга. — Я предупреждаю! Ты сильный там вроде, ага? — удостоверился Шастун перед самым прыжком. Прыжки, в физическом их понимании, чаще совершал Антон, будучи, в общем и целом активным, будто всем интересующимся, двухметровым ребёнком. Арсений же делал скачки, казалось, во времени, уже, будучи просто разносторонней, многогранной личностью в плане образов. В один день он граф, прямиком с викторианских картин, в другие два дня он типичный подросток в олимпийке и клишированных трениках, в другие дни мог быть магом, а по обыкновению был собой. Обыкновенным Арсением, любящим цветастые очки с необычными оправами. — Ой… Тох? — обернулся Попов, когда хлопок тела возник не перед ним, а где-то позади. — Я жив! — отряхивая выпуклые коленные чашечки от пыли, оповестил друга тот. — У тебя колени в хлам, давай я обработаю? — озабоченно наклонил голову на бок Попов, ожидая положительный ответ, но вместо него получил вопрос: — Чем? Мы в лесу, Сень. — Сейчас… — протянул Арсений, суетливо выуживая из маленького кармана рюкзака импровизированную аптечку в виде пластыря и перекиси. — Мамочка, — протянул Антон, присаживаясь на широкий пень за спиной. По его выражению лица казалось, что тот боли не чувствовал, отнюдь, не замечал даже. — Не шипи только, там немного щипать будет. — Мне, Сень, и сейчас не больно, — приподнял брови Антон, будто бы удушенный заботой Попова. Да, Арсений, со стороны отстраненный и холодный, был безумно заботливым. Это свойственно для тех, кто в целом чувствовал мало любви. Если судить по масштабу уюта, что он превозносил в жизнь кого бы то ни было — его не любили никогда. До Антона, конечно. Аккуратно прижигая рану, из которой, как из рога изобилия, сочилась темно-бурая субстанция, Арсений постоянно спрашивал, больно ли Шастуну, но тот лишь шутливо отвечал: — Господи блять, Арс! Так было всегда и будет, скорее всего, неизменно. Арсений заботился, Антон принимал её, предлагая, похоже, свою душу взамен. — Спасибо, Сень, — тепло натягивает уголки губ Шастун, всматриваясь в голубые глаза напротив. Арсений улыбается в ответ. — Можно тебя обнять? — Спрашиваешь… — выдохнул на легкой ноте Антон, прижимая голову друга к своим плечам. — Люблю тебя, шпала, пиздец как… — протянул Арсений, утыкаясь тонким носом в худощавое плечо Антона. Последний замялся, но, наконец, ответил: — Я тоже, Сень, я тоже. — Нет, подожди, ты не понял… — пробубнил Попов, нервно отстраняясь от нагретого места. — Что? — нахмурился Шастун, ожидая любую из его версий, вспыхнувших сигнальным огнем в голове. — Ничего, — говорит он, нервно лыбясь. — Пошли до тарзанки что ли. Антон хитро хмыкнул, предполагая, что тот хотел сказать, но болезненный укол в синюшное сердце охладил собственный пыл. Нет, это запретные чувства во всех их многозадачных смыслах. Невозможно и в теории, тем более в практике, увы. Шастун поплелся вслед за поникшим Арсением. Нет, тот вовсе не показывал виду, что расстроился, напротив, он улыбчиво щебетал о каких-то старых журналах, которые наверняка сняли с продажи, пока внутри него разгорался костер. Поглощающий, убивший его, возродивший веру в жизнь и начавший опасно пылать вновь. Все в одночасье, все по щелчку пары пальцев. — Тош, — вызвал того в реальность Арсений. Манерно, конечно, но нужен был лишь результат. — А? — резко поднял голову тот, судорожно даже. — Где летаешь, брат? — с шутливым кавказским акцентом продолжил говор Попов, смахнув челку со лба. — Че кислый такой? — улыбался тот, пока внутри него бушевали увесистые тучи, вот-вот грозящие ударить молнией с градом. Сердце-то, как в романах Донцовой, одолевала пустота, ревущая, как стая гиен, волков и прочих плотоядных. — Задумался о том, что мой лучший друг — геюга! — рассмеялся Шастун, хлопая вышеупомянутого друга по плечу. — Да бля, не гей я, а бисексуал! Вот ты точно гей! — А как ты догадался? М? — Как у такого завидного жениха невесты нет? На каждого жениха другой жених найдется, — гнусно улыбнулся Арсений, по-хищному даже. — У тебя тоже жены не наблюдается. Может мы оба… того, — в шутку, естественно, он глянул на небо печальным взором полным опаски, опять же театральной, после чего свойственно рассмеялся. — Зато ты мой любимый геюшка! — чмокнул того в щеку Шастун и принялся бежать, ибо, повторяя некий трюк с невесомым поцелуем в щеку, он получал от Арсения хорошую дружескую пощечину, после которой оба смеялись до колик в животе, до боли в области щёк. Идиллия, не иначе. — Скотиняка! — смешливо бросил Арсений, бросаясь в след удирающему Шастуну. Тот лишь задорно смеялся, отчего скулы и лоб приобрели розовый румянец.

***

— Тебе сняться кошмары? — задал спонтанный вопрос Арсений, прерывая звенящую тишь ночного сумрака, опустившегося с туманом на глухое поселение. Елки и сосны отбрасывали длинные тени, порою пугающие. Небо затянулось некомфортной мглой со светящимися точками и пузатым месяцем наперевес. — Не-а, сплю как мертвый. А что? — пожал плечами Антон, примерно догадываясь о предстоящем диалоге. — Мне вот снятся… Не знаю уже, как бороться. Меня конечно в конце сна что-то спасает всегда, но я не могу больше, Шаст… — потускнел Арсений, а свет единственного фонаря высотой под десять метров устремился обезличить Попова в край и на его лике, печальном когда бы то ни было, просвет появился именно на том месте, где протекла одинокая слеза, почти незаметная для глаза Антона, но очень ощутимая. — Арс, ну ты чего, — приобнимая друга за плечи, прервал его Антон, дыша в родную макушку. — Ты не пробовал перед сном мечтать? — Мечтать? — вопросительно поднял голову Попов, ловя уставший взор зеленых глаз. — Да, именно. Знаешь, о будущем. Как ты пьешь горький кофе, сидя на собственной террасе с любимым человеком, или сидишь в кафе, в ожидании близкого за тарелкой классного борща, — ухмыльнулся Шастун. — Не… я не знаю. Всегда перед сном думаю, но прихожу к выводу, что я обречен навсегда быть одиноким, — пожал плечами тот. — Так вот в чем дело! — хихикнул Антон, глядя в пустоту, вне бытия, как бы сказало его предполагаемое окружение. — Давай я сегодня прослежу за тем, чтобы ты спокойно спал? — Я не хочу тебя обременять, Тох, — вздохнул Арсений, растворяясь в скорби над спокойным сном, мысленно, естественно. — Мне в радость. У тебя бабушка в ночную смену? Значит, она не узнает о том, что ты был не один. Пошли? — А ты… — Деду плевать моему, веришь, нет. — Верю, Тох… С дедушкой у Антона, опять-таки по его рассказам, отношения не складывались. Тот в громадных количествах употреблял водку, не замечая внука, игнорируя. Антипий Семенович был военным в отставке, оттого со своей необычной манерой речи, грубостью и особой жестокостью. В ходе военных действий в Афганистане он даже потерял несколько пальцев, но приличная пенсия, по его мнению, была мала для такой потери. Сложный по духу человек никогда не был дружелюбен, а под действием алкоголя избивал близких слабее себя, диво, но так живет немалая часть населения СНГ.

***

Антон укрыл Арсения одеялом почти по самый нос, разглаживая однотонную наволочку на нем, тем самым согревая друга. — А теперь представь… Арсений медленно закрыл глаза и потушил единственный источник света ночник. — Мы с тобой где-то в Амстердаме. Едем на люкс такси по темным улицам… В фантазии сразу реализовалась четкая картина, образ возмужавшего друга и самого Арсения. — Приезжаем к известному зданию, протягивая пожилому водителю купюру… — Антон рассказывал красиво. Голос у него был родной, бархатный, безумно усыпляющий и местами убаюкивающий. В голове всплыл образ старика, походящий на преподавателя истории в школе Попова, тот поморщился от воспоминаний с нелюбимого урока. — Заходя на цокольный этаж, ты видишь приглушенный свет, но по мере приближения к двери в коридоре он становится ярче… Вспышки света сами по себе мигали, даже перед прикрытыми веками. — Мы заходим в комнату, а это… подпольное казино! Наше! — он тихо рассмеялся, кладя голову на свободный участок узкой кровати. Чья-то рука, как оказалось рука Арсения, настороженно проникла к волосам парня, которые приятно благоухали елью, что было не в новинку для среднестатистических приключений друзей. Пальцы монотонно начали перебирать локоны вьющихся светлых волос, что при лунном свете являлись золотыми, блестящими. — Тош… — хрипло раздался сонный голос. — М? — Я люблю тебя. — Что? — невинно улыбнулся Шастун, кладя голову напротив беспокойного лица Арсения. — Ничего, — отвечает Арсений и оставляет кроткий поцелуй на губах друга. Он любит. Он чувствует. Антону страшно за него. Очень страшно.