Легенда дуба

С каждым порывом ветра Выпускает новый листочек — Бамбук этого года

Тиё Фукуда

— Кадзу вернулся. Наконец-то. Позволила бы себе облегченно выдохнуть, но это не всё. Вижу, на краю языка ещё что-то. Не выдерживаю. — Он ранен? — Да, — говорит спокойно, смотрит на меня. — Но Чонган уже посмотрел. Снова молчание. Делает глоток, движения медленные, задумчивые. Да что же это такое?! Судорожно выдыхаю, недовольно ёрзаю на месте. Может, к ёкаю всё, встать и пойти к нему домой? Будет сердиться? Да. После заданий всегда злым приходит. Сейчас ещё и раненный, настроение совсем дурное будет. Выгонит? Вероятно. Говорил не приходить к нему. Но всяко лучше, чем сидеть в тишине с обычно словообильным Сатоши. — Сатоши, — говори уже! Смотрит. Оценивает. Решает. — Он пришел не один. Привел с собой девушку, — мой вопросительный знак. Его пояснения: — Насколько я понял, после выполнения заказа попался самураям. А она ему помогла сбежать и помогла с раной. Не перебиваю. Туча вопросов, не задаю. Учили слушать, учили терпеть, учили ждать. На заказах хорошо справляюсь, держу себя в узде. Дома — иначе. Сатоши говорит. Говорит, что Такао недоволен. Говорит, Кадзу тайну клана предал. Говорит, он сначала пошел не отчитываться, к Чонгану пошел. Точнее, повел туда свою спутницу. — И где она сейчас? — спрашиваю. — Там же, у Чонгана. Когда принес, в бреду была. Сейчас лечится, — выкладывает Сатоши. Я приободряюсь, облегченно выдыхаю. Смотрит. Не понимает? Поясняю. — Привел в бреду, сама уйдет с повязкой на глазах. Не узнает местонахождение деревни, Кадзу за разглашение тайны клана не накажут. Такао, может, выговор сделает. Не более. Лицо Сатоши проясняется, сначала медленный кивок, потом активнее. Смотрит на меня приободренно. Беспокоился. Кадзу и ему не чужой. Если всё так, как сказал Сатоши, то наказание его обойдет. Только вопросы остаются, витают в голове, напрягают. Почему помогла? Зачем привел чужачку в деревню? Кто она? Ответы на вопросы нужны не только мне. Когда провожу Сатоши с едой для Кадзу и выхожу из дома, ноги сами ведут к дому Чонгана. В деревне уже знают о незваной гостье, вижу быстрые взгляды, которые бросают на дом лекаря, будто ожидая беды. Вижу Такао, говорящего со соклановцами. Объясняет, почему допустил присутствие постороннего в деревне? День проходит в заботах. Теперь к ранней зиме готовится не только Кими, помогаю другим женщинам таскать дрова, приводить очаги в полный порядок. Помогаю Кими на кухне, прошу приготовить рыбу так, как он любит. Даже заглядываю к швеям и получаю от них работу. Обычно не подпускают меня к этому делу, Юрико говорит, мне не хватает утонченности, всё делаю на скорую руку и часто порчу красоту. Но работы много, рук мало, нехотя дает поручение. Свободное время появляется только к вечеру. Хочу к нему. Иду. Но не в его дом. В зал для боя. Было время, когда ненавидела это место. Первые попытки овладеть боккэном не увенчались успехом, после каждого боя меня отбрасывали на татами, как мешок с рисом, а из-за многочисленных ушибов каждый следующий день тренировки становился мучительнее. Падать лицом в грязь перед другими, перед ним, было ещё невыносимее. — Вы не воины, — было сказано наставницей мне и другим девочкам, готовившимся к пути куноити. — Но вы должны быть готовы к бою наравне с мужчинами. Во время схватки никто не сделает поблажек, никакого снисхождения. Поэтому какое-то время наравне тренировались с юношами. Те, имея некоторый опыт в бою, предсказуемо побеждали, выпячивая своим превосходством. Злилась много. Почти не плакала, не было сил. Часто не позволяла Сатоши спокойно спать. Заставляла ночью тренироваться, отрабатывала удары и училась от них уворачиваться без лишних глаз и злорадных насмешек. Сатоши жаловался, но помогал. Когда боккэн в моей руке из куска дерева превратился в оружие, усиленные тренировки с мальчиками закончились. Начался другой этап становления куноити. К урокам приготовления ядов, наложению грима и актерскому мастерству добавилось обучение ещё одному искусству. Иному, особому. Нас обучали искусству соблазнения. Ночь проходит быстро, утро — как обычно. Естественный ход вещей прерывает Чонган, появившийся у нашего дома. Окликает меня, велит принести в его дом одежду для гостьи деревни. Значит, очнулась. Быстро выбираю что-то из тех кимоно, которую ношу сама во время заказов. Взгляд падает на зеркало и пустой кувшин, оставшихся после утренних умываний. Думаю. Захочет привести себя в порядок, помыться. Наполняю кувшин водой, беру зеркало и одежду и иду к жилищу лекаря. Впервые за долгое время вижу его. Осенний ветер развевает волосы, глаза смотрят на место, куда держу путь. Не нужно глядеть в них, мне хватает мысли, чтобы пораниться от острого взгляда черных глаз. Провожает меня взглядом, когда приближаюсь к дому, задерживает взгляд на кувшине и зеркале. Благодарность. За тебя. Понимаешь? Стучусь. На секунду дыхание сбивается. Не жду ответа, вхожу в дом. Рассматриваю её, сидящую на татами. Осанка ровная, лицо ухоженное, красивое. Чутье подсказывает, гейша. Молодая, взгляд робкий. Недавно ещё была майко. — Добрый день, — говорю. — Это должно подойти. Оставляю одежду у порога. Выхожу, чтобы принести кувшин с зеркалом, которую для удобства оставила у сёдзи. Смотрит, потом тихо произносит: — Благодарю. — Азуми, — представляюсь. — Мэй. — Кадзу ждёт тебя на улице, — говорю. И как эта гейша свалилась на его голову? Сжимаю зубы. Спасла его. Мог не выбраться, не уцелеть. Не только не бросила, но ещё рану подлечила. Поблагодарить надо. Опускаюсь на колени, касаюсь руками пола. Вся сила воли уходит на несколько бледных слов: — Спасибо, что помогла ему. — Он тоже… — тихо проговаривает гейша. Не говорю ничего, не смотрю на нее, выхожу из комнаты, дома. Кадзу всё ещё там. Взгляд колких глаз скользит по мне безучастно, безынтересно, снова возвращается к двери. Я вовсе на него не смотрю, тоже умею быть равнодушной, холодной. Умею притворяться. Ровными шагами ухожу в лес. Всегда находила успокоение, защиту среди высоких деревьев, душила переживания и страхи в мирных звуках, в мелодии, которую шепчет природа. Другие дети боялись леса, точнее, ёкаев, которые живут в нем, поэтому никто ко мне тут не приставал. Сама я не боялась обитателей леса. Сатоши часто шутил, что я сама скрытый ёкай, поэтому они меня не трогают. Иногда сама так думала. Иногда, когда от злости теряла голову. Когда один из юношей подошел ко мне, убирающей осенние листья с дороги, со спины, положил руки вокруг туловища и прохрипел в ухо: — Покажешь мне, чему тебя учит наставница? Сказала, чтобы оставил меня в покое, ответом была более крепкая хватка и прикосновение мерзкого языка к уху. На краю деревни не было ни души, кричать о помощи было не в моих правилах. Зачем она, сама справлюсь. Его руки были заняты, пальцы сжимали ткань моего кимоно, оттого пропустил точный удар локтем в шею. В шоке отошел назад. Не успел заметить, как оказался лежачим на земле, не успел прикрыть лицо от яростных ударов кулаками. Не первый раз нарывался. С огнем играл. Теперь обжегся. Кажется, на его больные крики и хрипы кто-то пришел. Кажется, Сатоши. Едва оттащил меня. Пока помогал ему встать и прийти в себя, убежала в лес. Знаю, когда вернусь, ругать будут. Учили держать себя в руках, учили терпеть, учили молчать. В зале для боя хорошо справляюсь, держу себя в узде, вне — иначе. Отбежала достаточно далеко, запыхтелась, от рвущего изнутри гнева пнула дерево. Услышала хруст. Сзади. Не успела среагировать, как относительную тишину леса прервал короткий вопрос: — С кем подралась, грозная? — Кадзу. Обернулась, не поняла, как он узнал. Взгляд зацепился на моих руках. В крови. Не моей. Попыталась бы вытереть об кимоно, скрыть. Пусто, зря испачкаю одежду. — Неважно, — ответила просто. Посмотрела на него, стало действительно неважно. Увидела, как его рука в крови, прижата к боку. — Ты ранен! Покривил лицом, будто носом уткнула в главную ошибку его жизни. Неловко отступила, потом всё же решительно добавила: — Тебе нужно к Чонгану. — Мне нужно в мой дом, — ответ. Поняла, не пойдет к лекарю. Не убедить. Понаблюдала, как на слабых ногах пошел в сторону своего дома. Сильный. На тренировках всегда был лучшим или одним из лучших. Заказ оказался сложным, раз ранили. Ранили. А всё равно добрался до деревни. Решила. — Помогу, — пошла за ним. Даже внимание не обратил. Бросила: — Рану обработаю, зашью. Остановился, недовольно посмотрел на меня. Предвидев сомнения, сказала: — Я умею. Задумался, кивнул. Принял помощь. Дошли до дома. По его подсказкам открыла дверь с помощью секретного механизма, зачем-то запомнила. Зажгла очаг, быстро нашла всё нужное, подготовилась. Пока выпил готовый настой, осмотрела рану. Неглубокая, но крови много. Всё сделала быстро, немного угловато. Оттого, что от каждого его болезненного выдоха всё внутри сжималось. Оттого, что Кадзу был первым, кому зашивала рану. Не догадался. Ни о первом, ни о втором. Потом решила сварить снадобье. Всё же много крови потерял. Едва был в сознании, но, заметив, как ищу ингредиенты на полках, поинтересовался, чем занята. Ответила. Потом начала рассказывать о том, чему недавно научил Чонган. Развлекала беседой. Наставница сказала, на заказах часто этим буду заниматься. Оттачивала навык. Кадзу был хорошим слушателем. Когда лекарство было готово, принюхалась. Единственный запах, который уловила, сухие травы. Посмотрела. Части тех самых трав плавали в жидкости то ли зеленого, то ли желтого цвета. Придирчиво хмыкнула, было бы больше времени, сварила бы лучше. Но и так неплохо. — Не отравлюсь, способная? — спросил он, когда подошла и поднесла варево. Не поздно сомневаться? — Есть только один способ узнать, — спокойный ответ, равнодушный вид. Внутри всё снова сжалось. Не от вопроса, от того, кто его задал. Неопределенно усмехнувшись, взял отвар из рук и немедля выпил. Жадно, будто в попытке побыстрее закончить с этим и забыть. За один присест пригубил всю чашку, с громким стуком поставил на татами, откинул голову назад, мирно дыша. Смотрела, ловила перемену в чертах лица, любовалась. Тем, как черные волосы водопадом на плечи, как глаза закрытые трепетали, как чуть приоткрытые губы начинали терять влагу. Губы. Забыла, как дышать, вспомнила, как целовать. Одернула себя, громко выдохнула. Вернула взгляд на глаза. Смотрел. Поймал. — Чонган бы похвалил, — проговорил, улыбнувшись. Опустила глаза на пол, застенчивую улыбку обрела. Потому что была смущена или потому что нужно было показать смущение, чтобы зацепить, раззадорить, заинтересовать? Не знаю. Важно ли знать? — Помогу, — бросила, замечая, что собирается встать. Взгляд через плечо, потом нужно было убраться в этой комнате. Знала, после пробуждения не до этого будет. Должен пойти к дзёнину, отчитываться. Еды тоже нужно было принести. — Я сам, — от мимолетной улыбки не осталось и следа. Чуть нахмурил брови, показал недовольство или не было сил его скрывать? Сколько вопросов… — Раз дал помочь, так до конца, — сказала серьёзно, требовательно. Посмотрел каким-то новым взглядом. Впервые смогла удивить? Впечатлила? Медленно кивнул, согласился, позволил. — Спасибо, — донеслось со спины, когда уже выходила из его комнаты. Внутри отчего-то всё задрожало. Вечером Сатоши снова приходит. Находит меня в моей комнате, когда я проверяю свои принадлежности для грима. Раньше часто не могли поделить ту или иную вещь, Кими до сих пор напоминает о наших мелких стычках. И сейчас, когда в руках крутит румяна, одним движением беру из рук и ставлю на место. Улыбаемся друг другу глазами, Сатоши с наигранной досадой спрашивает: — Что, даже смотреть нельзя? — Руками нельзя, — отвечаю. — Это ты зря, я же к тебе с новостями, — протягивает Сатоши, лукаво улыбаясь. Ничего не говорю, знаю, через пару секунд продолжит: — Оказывается, Кадзу не просто так привез сюда гейшу. У нее к Такао дело. Кручу в руках стеклянную палочку. — Какое у гейши может быть дело к дзёнину? — задаю вопрос. — У гейши не знаю, — получаю ответ. — А вот у кицунэ… Палочка скользит из рук, успеваю поймать в последнюю секунду. Кого ты привел в деревню, Кадзу?