Тени под куполом

Однажды Кокичи Ома сказал: — После третьего раза он начинает переносить еще и что-то материальное. Например, я смогу отправить себе в прошлое не только воспоминания, но и какое-нибудь письмо. Глупо выйдет, если так. Правда или ложь?..

* * *

Все еще третья петля

«МИР, В КОТОРОМ КАЭДЭ АКАМАЦУ НЕ БЫЛА ЗАСТРЕЛЕНА, — ЛУЧШИЙ ИЗ СУЩЕСТВУЮЩИХ» «МИР, В КОТОРОМ СВЕРШИЛАСЬ РЕВОЛЮЦИЯ, НАПОЛНЕН НАДЕЖДОЙ И СВОБОДОЙ» Тот, кто захочет вдохнуть эту свободу полными легкими, закашляется от пыли и грязи. — Это нам еще повезло, что мы в Берритауне, а не в Лондоне, — заметил какой-то разнорабочий за выпивкой. — Говорят, чем ближе к центру, тем сильнее смог. А о том, что в Букингемском дворце, где эти ведьмы пируют, даже гадать страшно. Шуичи молча с ним соглашается и прижимает ближе к себе заснувшего Кокичи. Октябрь встречает их почти что лондонскими туманами и истинно осенним холодом. — Говорят, что началось-то все как раз у нас под носом, — продолжает разнорабочий. — Якобы кто-то из циркачей — ну, тех, что в августе приезжали, там еще фокусник смешной был — привез этой Акамацу какой-то камень, позволивший ей копаться в прошлом. А у ней самой были еще какие-то связи, по которым она нашла толковых людей и поправила все в стране так, чтобы ей самой удобно было. Хотела заодно память всем подчистить, говорят, да почему-то не сработал у нее этот камешек дважды. Шуичи хмуро кивает, параллельно забирая пару бутербродов со стола. В горло сейчас не лезет ни куска, но уже к вечеру животы будет сводить от голода и страха. Мир Каэдэ Акамацу — тот, что в один день одарит тебя мешками с золотом, а в другой не оставит во рту и крошки хлеба. — Она, кажется, и философию какую-то для себя придумала, — не умолкает разнорабочий. Шуичи лениво подхватывает: — Да. Философия бедности и достатка. Моменты, когда у тебя нет ничего, заставляют сильнее ценить те, когда мы что-то приобретаем. Она думает, что таким образом делает нас счастливыми. Чем сильнее отчаяние, тем отчаяннее надежда. Он невольно вновь оборачивается на Кокичи и уводит прядь волос с его лица. — В небольших городах больше обрадуются цирку, потому что там он бывает не так часто, как в столицах. Или, например, недоверие близкого друга ощущается больнее, чем предательство врага. — Глупая философия, пусть и действенная,— возникает его собеседник. — Моя жена готовила нам каждый вечер один кусок свиного мяса на двоих. Становился ли он от этого хуже? Нисколько. Мы жили небогато, но знали, что каждый вечер у нас на столе будет теплый ужин. И я не знаю ничего, что делало бы меня счастливее. Шуичи выдыхает. — А тебе, — вдруг спрашивает разнорабочий, — недостает чего-то привычного? — Сложно сказать, — моргает Шуичи. — У меня была очень переменчивая работа. К каждому вопросу приходилось подходить дотошно, иначе могли пострадать невинные люди. Не могу вспомнить, спал ли я хоть одну ночь спокойно с тех пор, как вступил в должность. Иногда вообще не возвращался домой. А сейчас- Шуичи обрывает сам себя. Про Кокичи говорить не хочется — признаваться самому себе, что в какой-то момент тот стал для него спасительным кругом в этом новом мире. — Понятно, — собеседник кивает. — А как твой брат? — Брат? — Ну или кто это к тебе прижимается? Кузен, что ли? — Нет, не кузен, — Шуичи уходит от ответа. — Ему не лучше, чем нам с тобой. * * * Кокичи просыпается ближе к закату, когда остальные люди из таверны уже ушли. Сразу ищет взглядом еду и почти мгновенно вгрызается в ту половинку дневной порции, что оставил ему Шуичи. — Прости, что так легко заснул, — сонно проговаривает Кокичи. — Честно сказать, я даже не заметил. — Ничего. Я знаю, что ты почти не спал ночью. Кокичи едва заметно передергивает плечами. Ему все еще не нравится, когда Шуичи подмечает за ним привычки и слабости, но он уже не возражает. В конце концов, странно не подмечать такие вещи, когда вы плечом к плечу живете уже второй месяц. — Хей, Шуичи, — вдруг спрашивает иллюзионист. — Если бы у тебя была возможность вмиг оказаться, так сказать, в мире до катастрофы… ты бы стал менять что-то в своей жизни? — Наверное, нет, — Шуичи чуть склоняет голову. — Быть может, нашел бы возможность чуть больше путешествовать. И не откладывал бы отпуск до бесконечности. А ты? — А я, наверное, наоборот постарался бы осесть в каком-нибудь городочке. Не помню, когда в последний раз называл какое-то место своим домом. Хотя, наверное, совсем уж долго привязанным к одному месту я не выдержу. Шуичи улыбается уголком губ: — Ты бы остался здесь, в Берритауне? — А ты приглашаешь? — Может быть. Кокичи смеется. Солнце начинает падать за горизонт, плавясь и раскаляясь докрасна. Ночной холод царапает окна, рвется в опустевшую таверну, и только двое дожидаются там темноты. — Спроси меня после того, как этот кошмар закончится, — проговаривает Кокичи и молча накидывает на плечи Шуичи их единственный плащ. * * * Философия Каэдэ Акамацу построена не только на словах. Весь мир отныне подчиняется ее воле — еда и крыша над головой могут исчезнуть всего за одно мгновение, или, наоборот, посреди города может встать роскошный дворец, да так, чтобы каждый человек проснулся с утра в одной из его комнат. Такие утра Шуичи особенно не любил. Он просыпался, вставал, даже не притрагивался к завтраку и выходил наружу, чтобы найти Кокичи. Тот обыкновенно просыпался многим раньше него, бродил по коридорам или спорил с кем-нибудь ради чистого развлечения. — Доброго утра, Шуичи, — мгновенно откликался он, только его завидев, и тотчас же отвлекался от своего бессмысленного спора. «Шуичи» звучало куда приятнее, чем слегка задиристое «мистер детектив». Шуичи не мог вспомнить момент, когда они решили проводить все эти месяца вместе. Это получилось само собой: в тот миг, когда мир изменился до неузнаваемости, Кокичи схватил его за руку и буквально выволок сначала из карцера, а потом и из обрушающегося им на головы полицейского участка. И сказал: — И что мы теперь должны делать? В тот момент и сложились эти самые «мы» из них двоих. В любом случае, продолжать расследование было уже бессмысленно. Все улики и зацепки были уничтожены вместе с полицейским участком, — да и преступница успела обнаружить себя сама. Кража, обман и убийство с целью построить новый мир — это вообще является смягчающим обстоятельством?.. А потом обнаружила себя эта самая «философия» Каэдэ Акамацу. Дни перестали быть предсказуемыми. Однажды в городе на целый день оказались толпы лесных животных — «для того, чтобы научить вас ценить безопасность». В другой день все обошлось всего лишь невыносимой жарой — «для того, чтобы вы радовались прилондонской прохладе». И ведь люди умирали от этого: Шуичи видел. Видел, но был не в силах сделать что-либо, — в конце концов, эти смерти должны были научить их больше ценить жизнь. В одно утро Шуичи проснулся и обнаружил Кокичи непривычно молчаливым. Тот сидел у окна, прижав колени к груди, и смотрел сквозь густой туман на еле заметные очертания городских крыш. В тот день не случилось ни внезапного потопа, ни изморози из золотой пыли — и даже проснулись они в квартире Шуичи, там, где и засыпали. Вот только когда он захотел пожелать Кокичи доброго утра, не смог произнести ни одного слова. В этот день их учили любить тишину. На кухне оставалась кое-какая еда и чайные листья — Шуичи смог заварить их, и весь день они провели вдвоем: молча сидели у окна с двумя кружками горячего чая. Ближе к обеду туман рассеялся, и на улицы вышли музыканты. Их мелодии в тот день звучали особенно печально и протяжно, — словно понимали, что время этой тишины — лишь передышка перед чем-то большим. В какой-то момент Кокичи взял его за руку. Шуичи только перебрался чуть ближе — и осторожно поцеловал Кокичи в лоб. Сейчас, в этот третий месяц их совместного пути, они научились понимать друг друга без слов. * * * — Ты когда-нибудь убивал с помощью способностей этого камня? — спрашивает Шуичи в конце ноября, и его лица мягко касается красноватое свечение заката. Кокичи едва заметно хмурится. — Что за глупость! — он тянется рукой к форточке, чтобы закрыть окно. Под вечер начало становиться значительно холоднее: колкие порывы ветра пробирались в комнату и ворошили страницы недочитанных книг. — Я понимаю, что ты не любишь вспоминать эту тему, — Шуичи чуть склоняет голову. — Особенно сейчас, когда нас буквально заперли в этом городе. Но я не могу перестать думать об этом. — Я могу солгать. — Я в любом случае тебе поверю. Шуичи захлопывает лежащую у него на коленях книгу, поднимается, подходит ближе. Его руки кажутся совсем холодными, и все-таки Кокичи рад, когда его ладони касаются чужие пальцы. Шуичи говорит: — Пожалуйста. Мне важно услышать это от тебя. Кокичи заминается на мгновение. — Нет, — наконец отвечает он. — Но это не значит, что я не совершал с его помощью других преступлений. Шуичи отчего-то расслабляется, и Кокичи не может понять, почему. Не может понять, почему им так просто вдвоем — детективу и преступнику. Холод продолжает скрестись в окна, и потому, чтобы не замерзнуть и не заболеть, засыпать им приходится в обнимку. — Знаешь, отчасти это даже хорошо, что все случилось именно так, — тихо проговаривает Шуичи. — Дни сейчас далеко не спокойные. Но я рад, что могу провести их рядом с тобой. Кокичи легонько посмеивается в ответ — но подползает ближе, обнимает, прижимает к себе. Ему тяжело говорить, когда приходит время подобных признаний. Шуичи, кажется, понимает это как никто другой. Понимает и принимает. — Я… ценю это, — бурчит ему в свитер Кокичи и чувствует, как его обнимают в ответ. В городе начинает дуть декабрьский ветер. * * * С первым снегом в Берритаун входят двое путников. Прохожие оглядываются на них с изумлением и даже страхом — в такое непредсказуемое, опасное время мало кто решается бежать, всерьез пытаться отыскать границы того мира, что создала Каэдэ Акамацу. Незнакомцы кажутся измученными, словно бы за последние дни им не приходилось останавливаться ни разу. Один из них, — беловолосый, худой, в потрепанных дорогих одеждах, — мгновенно приобретает в глазах прохожих звание сбежавшего аристократа. Второй пришедший кажется его другом, хотя одет скромнее и слажен человеком, знакомым со словом «работа». Встречать их теплом в Берритауне никто не спешит: в нынешних обстоятельствах любой пришедший кажется местным лишь новым голодным ртом. Незнакомцы начинают оглядываться сразу, как заходят в город — но прежде беловолосый шепчет что-то на ухо своему спутнику, и тот еле заметно кивает в ответ. Они кого-то ищут — но прохожие лишь упрямо качают головой. — Он невысокого роста, — спокойно и вежливо проговаривает беловолосый. — Скорее всего, фиолетовые волосы. Шумный, подвижный, немного говорит на других языках. Работает?.. не уверен, кем он может сейчас работать. Спустя несколько десятков минут кто-то из людей узнает Кокичи Ому. Незнакомцев отправляют в таверну на главной площади — в ту самую, в которой Шуичи частенько берет еду на двоих. В таверне шумно. С утра на всех столах города внезапно появилась еда — тот редкий день, когда пироги и мясо не заканчиваются, сколько бы кусочков ты ни отрезал. Почти все столики оказываются заняты, — Кокичи и Шуичи находят свободный далеко не сразу и потому вынуждены сидеть почти в самом конце зала. Кокичи лениво пощипывает виноград, словно не замечая изобилие других продуктов на столе. Шуичи хмурится и пытается как можно больше запрятать в сумки: он думает о тех днях, что станут платой за сегодняшнее пиршество. Дверь легонько постукивает, закрываясь за спинами вошедших. Никто не обращает на них внимание, и путников это, кажется, устраивает. Случайный свидетель легко смог бы узнать в них тех незнакомцев, что появились в Берритауне пару часов назад. Оба быстро оглядываются и спешат к упомянутому столику в конце зала. — Разрешите к вам присоединиться? — вежливо спрашивает беловолосый и, не дожидаясь ответа, отодвигает стулья для себя и своего спутника. — У вас довольно приятный город. Кокичи вздрагивает.