flaw in my code

На лицо накладывается толстый слой минеральной пудры, чтобы оно не так сильно блестело от пота, но поры не забивались. Ресницы немного подкручены и на них легкий слой коричневой туши, дабы сделать взгляд более выразительным, но не покуситься на мужественность. Непослушные кудри аккуратно уложены и зафиксированы лаком, чтобы прическа выдержала полуторачасовые танцы. Гарри никогда не поймёт, как его новая гримёрша это делает. Девушка, Крис, хотя к её возрасту больше подходит именно женщина, заняла место Луизы, потому что та не могла держать язык за зубами. Стайлс не собирался терпеть в своём окружении человека, что распускает слухи и оскорбляет других людей ради внимания прессы. Хотя бы свою команду он всё ещё может контролировать. — Тебе нужно больше отдыхать, — бормочет Крис, пока закрепляет макияж специальным спреем, — твои синяки под глазами становится все труднее скрывать. А ты знаешь, как хорошо освещение сцены выделяет все недостатки. Наверное, поэтому прожектор направлен на меня, думает Гарри, моя жизнь один большой недостаток. Он не говорит этого вслух, конечно не говорит, кому нужна поп-звезда с депрессией и самоуничтожающими мыслями. Вместо этого Стайлс кивает в соглашении и посылает извиняющуюся улыбку. — Ещё и эти кровоподтёки, что появляются, время от времени. За девушек дерёшься? Она шутит, лёгкая усмешка и смешинки в карих глазах тому подтверждение. Но это будто выбивает весь воздух из него. Маленькая улыбка, что даже не показывала ямочки, резко сходит, глаза становятся ещё более безжизненными, а руки сжимаются в кулаки на бёдрах. Если уж люди, с которыми он проводит по девять месяцев из двенадцати считают его шлюхой, то, что говорить о незнакомцах. Удивительно как работают новости. Достаточно одной фотографии и комментария яркими буквами, чтобы привлечь внимание того, кто купится на это. Никого не волнует, что папарацци ждут его заранее, а девушке, с которой он идёт за руку, через час нужно вернутся к своей девушке домой, потому что у них годовщина знакомства. Но действительно, кому нужны истории о счастливых и реальных гей парах, когда есть одна гетеросексуальная, что расстанется из-за измены, когда им скажет их менеджмент. Гарри чувствует, что ему нечем дышать. Буквально. Кажется, будто рёбра пробили внутренние органы, а все кости не на своих местах. Его мозг посылает сигнал SOS во все окончания, но туловище не двигается из-за страха. По телу проходит дрожь, и горло сдавливается в болезненном спазме, пока сердце сжимается в нездоровом ритме, будто на последнем издыхании. Собственное отражение в зеркале расплывается из-за слез, что выступают на глазах от недостатка воздуха; лёгкие просто не могут вдохнуть достаточно. Единственное, что удерживает его в сознании — это ногти, впивающиеся в ладони. Гарри чувствует, как тонкая кожа лопается, а металл перстней передавливает пальцы, прекращая кровоток.

And I tried to hold these secrets inside me My mind's like a deadly disease

Стайлс подрывается с кресла, спотыкаясь о ножки стола, игнорируя звуки падения разных бутылочек, и своё собственное имя, слетевшее с губ Крис, и выбегает из гримёрной. По коридору снуют люди, перетягивают метры проводов и разнообразную массивную аппаратуру, проверяя свет и звук, завершая последние приготовления перед концертом. Гарри врезается в нескольких людей по дороге к уборной, и его самого чуть не сбивает резко открывшаяся дверь. — Гарри! Отлично, я как раз искал тебя. Сегодня после концерта ты- — Не сейчас, Джефф. Он кидает через плечо, пролетая мимо Азоффа. Гарри оттягивает ворот футболки инстинктивно, пытаясь ослабить давление, которого нет, и вдохнуть кислород. В этом нет смысла, но если Стайлс и может сконцентрироваться на чем-то, так это на своей потребности в воздухе. Кудрявый врывается в туалет и замыкает дверь, тяжело опираясь на нее. Гарри позволяет нескольким слезам скатиться по щекам, но после останавливает себя, чтобы не испортить макияж. Он не может испортить ещё и это. Стайлс подходит к раковине и открывает кран с холодной водой, умышленно игнорируя своё отражение, и опускает руки под сильный напор. Вода жалит и заставляет кожу покраснеть, а с ранок-полумесяцев выделяется немного крови. Гарри концентрирует своё внимание на рубиновых капельках и всхлипывает, наконец-то делая первый вдох за, казалось бы, вечность. Зеленоглазый наблюдает за розовыми струйками воды, что омывают его ногти с черным лаком. Его маленькая победа. Он не очень любит черный цвет на ногтях и предпочел бы пастельный розовый или голубой своего любимого оттенка, но: «Как много натуралов красят ногти в розовый, Гарри? Черный — единственный доступный вариант, если тебе так неймётся», так что… что есть, то есть. Кудрявый, даже в таком состоянии, закатывает глаза, когда вспоминает где последний раз видел эту фразу. Хотя, это подкидывает ему идею. Всё-таки есть одна вещь, за что он любит Лос-Анджелес. Ладно, не ненавидит так сильно, звучит более правдоподобно. Стайлс выуживает из брюк свой телефон и набирает номер.

🥝

Гарри возвращается по тому же коридору к своей личной комнате. У него осталось около часа и самое время, чтобы надеть дизайнерский костюм и выпить несколько шотов. Ему не нужен очередной выговор от Джеффа из-за того, что какой-то журналистке из «The Sun» показалось, что «Гарри Стайлс потерял блеск в глазах». Чистая серебряная текила это исправит, а Аманда может идти нахуй. — Твою мать, Джефф! Какого хрена ты здесь делаешь? У него чуть не случается сердечный приступ, после того как открыв дверь в свою комнату, он находит Азоффа на диване. — И я рад тебя видеть, — мужчина приторно улыбается и Гарри уже знает, что ничего хорошего этого не сулит. Для него так точно. — Вопрос прежний, что ты здесь делаешь? — Стайлс снимает футболку и идёт к напольной вешалке с костюмами и обувью, — мне нужно готовиться. Гарри грубит, но и Джефф не то, чтобы его друг. Он не плохой человек, но бизнесмен просто замечательный. Именно поэтому кудрявый всегда держит с ним дистанцию. Видите ли, друг пришел бы, чтобы пожелать удачи, Джефф, в свою очередь, здесь из-за бизнеса. Гарри — его бизнес. — Просто хотел рассказать тебе о твоих планах после концерта. Стайлс фыркает, снимая свои грязные поношенные Vans’ы, и натягивает брюки с блестящими лампасами, заправляя в них полупрозрачную рубашку. — Я уже знаю свои планы, спасибо за беспокойство. — Нет, не знаешь, — мужчина игнорирует откровенный сарказм в голосе зеленоглазого, — Оливия уже здесь и будет в первых рядах, так что попробуй спеть хоть несколько своих печальных строк о любви смотря вниз, а не в небо, как обычно, — Гарри напрягается и слишком резко дёргает за пиджак, из-за чего несколько плечиков падает, пока Азофф продолжает, — после она придёт к тебе за кулисы, и вы сядете в одну машину. Папарацци уже будут ждать, разумеется. Отвезешь Лив домой и поднимешься вместе с ней в квартиру для фотографий. И после — ты свободен. Джефф довольно заключает, попутно проверяя свой телефон. Гарри поворачивается к нему, стоя в костюме, но пока без обуви. — Это всё? — Ага, повеселись, — мужчина улыбается и уходит. Когда Стайлс остаётся один, первым делом он подходит к столику и наливает полстакана текилы, выпивая залпом. Нахуй рюмки, нахуй Джеффа, нахуй это всё. Он всю свою сознательную жизнь живёт выступлениями. Сначала это были школьные концерты, после — постановки в колледже из которого он ушёл, потому что не мог находится в месте, которое напоминало о его первой любви. Точнее о Его гибели. А ещё точнее, суициде из-за вечных издёвок других учеников. Он был старше Гарри на два года и сделал каминг-аут ещё на первом курсе, что было весьма опрометчиво. Стайлс поступил в Манчестерский колледж искусств пухлым ребенком с гнездом вместо волос и непропорциональными конечностями. Но даже это каким-то образом привлекло парня постарше. Он стал его ангелом-хранителем, а позже первым парнем, первым поцелуем, первым сексом и первой любовью. Гарри не вышел из шкафа по Его совету, но ему это не мешало провести лучший год в своей жизни, окружённым любовью и заботой. Но как оказалось лучшим он был только для зеленоглазого. Никто не знал, что они встречаются, но Он всегда защищал его от любых слухов, шуток и нападков, что порождало всё больше сплетен и всё больше издевательств. Для Него, но не для Гарри. Мальчик даже не подозревал ни о чём. В конце концов, Он не выдержал. Никто бы не выдержал. После этого Гарри не был прежним жизнерадостным мальчиком. Он бросил колледж, вернулся домой и проплакал несколько недель, прерываясь только на сон и то из-за изнеможения. Энн не знала, что происходит, поэтому просто была рядом. Только на третью неделю Гарри спустился из своей комнаты, когда его мама и отчим пили чай. Под глазами, что опухли и покраснели после бесконечного количества слёз, лежали тяжёлые тени от усталости, щёки впали из-за недостатка еды, а раньше упругие кудряшки были грязные и спутанные. Кудрявый сел за стол, под ошеломлённые взгляды Энн и Робина, и охрипшим голосом, которым последние дни были слышны лишь крики и надрывные рыдания, чётко и спокойно произнёс, будто делал это каждый день: — Я гей. В колледже у меня был парень, но он покончил с собой. Я туда не вернусь и собираюсь писать музыку. Его поддержали во всём, за что он благодарен до сих пор и будет благодарен всю жизнь. С тех пор практически все его песни о Нём. Именно поэтому все три альбома пронизаны бесконечной печалью и вопросами: как, блять, жить дальше? отпущу ли я этого человека когда-нибудь? пройдет ли эта всепоглощающая боль?

And I'm gonna write it all down And I'm gonna sing it on stage But I don't have to fucking tell you anything

Он не знает ответов, как и ни один из его психологов. Он не знал их в семнадцать, семь лет назад, не знает и до сих пор. Единственное, что было понятно и тогда и сейчас — он хочет выступать, хочет петь и делиться своим искусством (болью) с другими. Именно это помогало двигаться. Он начинал с небольших пабов по вечерам и кофеен днём, что нуждались в живой музыке. Его стихи становились всё звучнее, а аккорды на старенькой гитаре звучали всё профессиональнее. Спустя несколько месяцев у него появилась своеобразная фанбаза –полтора десятка людей, что стали специально приходить на его выступления и оставлять небольшие деньги в качестве оплаты за «билеты». А ещё ирландец с яркими голубыми глазами и клавишами. Найл стал его опорой. Они вместе переехали в Лондон, снимая дерьмовую маленькую студию, где иногда не было воды и всегда был матрас. Двуспальный. Без кровати. Хоран тогда пошутил: — Хозяйка определенно подумала, что мы геи. Видел, как она на нас посмотрела? — его беззаботный смех окутал всю небольшую площадь их нового жилища, но потом затих, когда Гарри не присоединился. Гарри всегда смеётся с его шуток. — Хаз, ты чего застыл? Гарри уткнулся взглядом в стену и инстинктивно прижал радужный браслет к груди, будто защищая самоё дорогое, что у него было. В какой-то степени так и было, ведь это прощальный подарок от Него, чтобы «его Хазза» всегда чувствовал себя в безопасности, чувствовал частичку Его любви всегда с собой, и был горд тем, кем он является. Правда, что это был прощальный подарок, Гарри узнал, только после звонка от Его плачущей матери. — Это было бы проблемой для тебя? — Стайлс неловко заламывал пальцы и смотрел теперь куда-то на грудь Хорана, всё ещё избегая глаз. — Нет, — осторожно начал Найл, будто пытался дотронуться до дикого животного, — я не против геев или бисексуалов или кого-угодно. Люди должны любить, кого хотят. Вся любовь равна. Гарри всхлипнул, неожиданно бросаясь ему на шею и прижимая брюнета к стене, шмыгая носом и заливая слезами его футболку. — Спасибо, спасибо, Ни. — Так ты.? — Ага. Очень даже. Самый гейский гей, удивительно, что ты не заметил этого раньше. — Я думал эти фенечки просто для поддержки, ты же, блять, всех любишь, цветочное дитя. Гарри засмеялся и отстранился, вытирая сопли рукой. — Будто ты не такой же. Найл нежно улыбнулся, но потом улыбка сошла с его лица, из-за чего волна страха накрыла Гарри. — Ладно, с этим разобрались, но нам нужно установить определённое правило, — непривычно строго для Найла, сказал ирландец. Гарри напрягся. Он готов был к правилам типа «не смотри когда я без футболки» или «между нами будет граница из подушек» или «спим только в одежде». Но это же, блять, Найл. — Эта сладкая попка, — он разворачивается полубоком, оттопыривая задницу, и указывает на нее пальцем через плечо, — тебе не достанется, Стайлс, даже с твоими кудрями и ямочками, и татуировками. Гарри захихикал, хотя это больше похоже на лай собаки, резко прикрывая рот ладошкой в смущении. — Как скажешь, Найлер. Меня всё равно больше интересуют члены, — Стайлс подмигивает. — Фу-фу-фу, Гарольд, избавь меня от подробностей, — Хоран кривится и кидает в Гарри своей шапкой, — подожди, но ведь у меня хорошая задница, да? Гарри благодарит всё живое за этого человека. Найл все ещё его лучший друг. Он был первым, кому Стайлс рассказал, что одна студия заинтересовалась его демо. Так всё это и началось. Гарри обожает свою жизнь. Он любит фанатов и концерты. Любит пропадать на студии часами и путешествовать, знакомясь с новыми культурами. Что он ненавидит — так это свой контракт. Когда его подписывал двадцатилетний Гарри, он был в восторге от возможностей и факта того, что его музыка действительно чего-то стоит. В тот день, двадцатилетний Гарри, не особо волновался о факте скрытия своей ориентации, ведь раны все ещё не зажили и он в любом случае не планировал окунаться в какие-либо отношения. Чего двадцатилетний Гарри не предвидел, так это то, что ему не просто нужно будет скрывать факт своей любви к парням, но ещё и убеждать людей в своей гетеросексуальности. Сначала была Кэролайн, которой нужно было прорекламировать своё шоу. После Тейлор, что проебалась со своей девушкой и ей была необходима борода, как и Гарри. К тому же удобно, когда два музыканта с общим прошлым пишут песни о любви, верно? Дальше ещё парочка моделей, что стали его «музами», с самыми длинными отношениями в несколько месяцев. Между ними с десяток интрижек на неделю. Сейчас Оливия и её новый фильм, а также третий тур Стайлса. Удивительное совпадение. «Это выгодно для всех, Гарри. Они получают пиар, ты — внимание прессы и защиту от слухов. Все в выигрыше». Всё это нихуя не помогает настроиться на концерт, до которого пять минут. Гарри выпивает ещё немного текилы, обувает ботинки с каблуком и надевает на себя Гарри Стайлс™. Идя по коридору, он доходит до своей группы, сразу же подходя к Найлу. — Принёс? — Ага. Хоран поднимает футболку и показывает кусочек радужного флага, который он проносит, будто оружие, довольно улыбаясь. — Оставь на ступенях у барабанов. Кстати, — он разворачивается к остальным музыкантам, — после «What a feeling» поём «Medicine». — Вау, Эйч, сегодня двойной удар? — Сара выгибает бровь, затягивая туже свой хвост и указывая на флаг, скрытый футболкой Хорана, — очередное свидание с Уайлд? — Да, Джефф, будто с цепи сорвался после тех фоток. — Справедливости ради, ты чуть не трахнулся с тем брюнетом, посреди клуба, — Найл не сдерживается и хихикает. Гарри стреляет в него кинжалы взглядом. — Я себя контролировал, — отчеканивая каждое слово, проговаривает Стайлс. — Ну да, как скажешь. Но лучше больше не мешай травку и дайкири. Ты после них становишься слишком возбуждённым. — Ээээээй. Гарри разворачивается, ища поддержку среди друзей, но они все там были, так что… боже, даже Митч улыбается, а он делает это раз в месяц, если это не касается Сары конечно. — Предатели. Ладно, давайте сюда. Нужно разорвать этот зал. Вся группа складывает руки друг на друга. — Суп, секс и сосание приветствий. Ееееее! — Сосание приветствий? Господи, какой ты придурок, — Найл закатывает глаза и вставляет наушник в ухо, пятясь к выходу на сцену. Гарри посылает ему средний палец. Стайлс ждёт, когда заиграют первые аккорды «Аdore you», выбегая на сцену через лестницу. Краем глаза он замечает флаг, что лежит у барабанной установки и надеется, что его уже видно в VIP-боксе, где находится Джефф, делая свою фирменную позу. Гарри спускается с платформы к микрофону, его ослепляют софиты, а от криков фанатов закладывает уши. Он в своей стихии. Спустя две песни его взгляд скользит по фан-сектору и слева он замечает Оливию, сразу же отводя взгляд. Гарри игнорирует левую зону весь концерт, посвящая свои песни вселенной и единственному слушателю, что, как надеется кудрявый, сейчас гордится им.

🥝

Луи паркуется у главного входа одного из самых пафосных клубов Города Ангелов. Покидая Maybach, пожалуй, единственный элемент роскоши в его жизни, шатен проходит мимо Пола, охранника с доброй улыбкой и травматическим пистолетом, заходя в «Kiwi». Если бы друзья жениха Зейна не обеспечивали им крышу, Томлинсон бы в жизни не переступил место с таким претенциозным названием. Потому что оно постоянно напоминает ему об одной претензионной поп-звезде, а мыслей о нём и так достаточно. Не то, чтобы Луи думает о нём часто, может быть пару раз в душе или когда снимает кудрявых парней в клубах, что является абсолютной случайностью. Очевидно. К тому же, одного воспоминания самодовольного лица зеленоглазого, который узнал, что на название и дизайн вдохновила именно его песня, и едкий комментарий о Луи, которому приходится бывать здесь каждый день, хватает, чтобы кровь закипела в венах голубоглазого, а желвакам заиграть на его скулах. Закончив свой ритуал ненавиденья, который он совершает каждый день, Томлинсон проходит мимо зала во всех возможных зелёных оттенках — будто в мире закончились все цвета — с черной стильной мебелью и обходит бар, что сейчас практически пуст за исключением мужчины в костюме, который обхватил голову руками и гипнотизирует бутылку с виски. Похоже, не у всех всё хорошо в этом мире. Это как-то странно успокаивает, будто не только Луи понятия не имеет, что, блять, делать и как выбраться из этого бесконечного пиздеца. Луи идёт по коридору, что ведёт к нескольким дверям. Он не останавливается и проходит мимо комнаты отдыха для персонала, что оснащена небольшой кухонкой. Коридор, в отличие от зала для клиентов, нагоняет депрессию и суицидальные мысли. Стены выкрашены в черный, пол — обычный бетон, что отдает холодом даже сквозь обувь, единственное освещение — белые люминесцентные лампы на потолке, что расположены на расстоянии метра друг от друга. Когда Томлинсон доходит до необходимой двери с кодом, его телефон начинает звонить, что похоже на вой сирены в городе во время ядерной катастрофы. — Алло? Луи постукивает пальцами по металлической двери, замечая несколько новых изображений краской, что очевидно работа Малика. — Привет, Лу. Как дела? Голос Лотти даже сквозь несколько тысяч километров кажется слишком радостным и громким, не только для этого места и того, что находится за дверью, но и всей жизни Томлинсона. Будто из другой вселенной. — Нормально, приехал в издательство на встречу. Вы как? — Ох, новая книга? Может, хоть её дашь, наконец, почитать? — Даже не надейся, Лотс, всё ещё не доросла. Он слышит, как девушка фыркает и знает, что она закатывает глаза. Гены Томлинсонов. Луи помнит как и когда началось всё это враньё, хотя прошло больше нескольких лет. Луи переехал из дому к Зейну. Они были друзьями с младшей школы, а познакомились после того как Томлинсон защитил пакистанца от агрессивных детей. Они издевались над новеньким за то, что его кожа была непривычно смуглой для вечно пасмурной Англии, маленькие ублюдки. Луи ввязался в драку, но как любимчик учителей и мальчик, участвующий во всех театральных постановках, он вышел сухим из воды. Как и те дети. Именно тогда шатен начал осознавать, что за пиздецом является жизнь. Но, по крайней мере, у него был Зейн, что стал его лучшим другом. Они вместе ходили на вечеринки в старшей школе, вместе выкурили первые сигареты и косяки, вместе разбирались со своей ориентацией. Луи совершил каминг-аут и рассказал всей школе, что любит члены после одного из футбольных матчей. Команда их школы, под капитанством Томлинсона, выиграла, и он решил, что это была идеальная возможность. Он всё ещё оставался одним из самых популярных парней в школе и даже после фееричного выхода из шкафа девчонки не переставали вешаться на него. Но теперь он сразу посылал их к Зейну, так как тот решил, что девушки и парни привлекают его одинаково, и в принципе ему плевать на пол и гендер. Так что было не удивительно, что после того как его семья становилась всё больше, а ему, как старшему, уделялось всё меньше внимания, он пошёл ко второму по значимости человеку после мамы. Малик успокаивал его объятьями, алкоголем из бара отца и иногда дружескими минетами. Но школа закончилась, а жизнь нет. Решив, что Дэн и Джоанна справятся с девочками, которые к тому же всё ещё получали помощь и внимание от Марка, чего нельзя сказать о Луи, шатен решил поступить в университет в Лондоне. Его хорошая успеваемость, успехи в футболе и прошлое в театре помогли поступить на стипендию на курс драмы, именно куда он и хотел. Зейн поступил в то же заведение на архитектора, его обучение оплачивали родители. Они снимали небольшую двухкомнатную квартиру и работали в кофейне. Казалось, что все идеально. Его лучший друг рядом, в университете он быстро стал самым любимым человеком, практически у каждого. Он не скрывал свою ориентацию, встречался с кем хотел и гордился собой. Но жизнь — та ещё сука. Эта истина поселилась в его детском мозгу, когда ему было тринадцать, и новый одноклассник вытирал кровь, что текла из носа, и сейчас достигла своего апогея. За несколько месяцев до выпуска, переполненный счастьем и планами, он получил звонок, что повлиял на будущее; все разрушилось. От радужного замка остались пепел и холодный ветер в сердце. У Джоанны обнаружили лейкемию. Последняя стадия. Неизлечимо. Единственное слово, что интересовало Луи. Выбор костюма, десятки предложений от парней быть его парой (кем в итоге стал Зейн), выпуск, вручение аттестатов и самая главная вечеринка университета — все было в дымке. Дымке боли и беспомощности. Самоё хуёвое чувство, если вы спросите Луи. Вернувшись домой, он сутками сидел с мамой, слушая её рассказы о нём самом, когда Джей забывала о его присутствии, и, радуясь как маленький мальчик, когда её уставший мозг узнавал собственного первенца. Он сидел у её кровати в больнице, сколько ему позволяли, и провожал на каждое обследование, которое говорило только о том, сколько осталось. Время теперь измерялось месяцами. Два, четыре, полгода. Возможно меньше. Точной даты не было, но все понимали, что время на исходе. Это было видно даже по её внешнему виду. Джоанна всегда была красивой. Она следила за собой, обладала точеной фигурой и гладкой кожей. Но сейчас женщина выглядела по настоящему худой. Изнеможённой. Под больничной рубашкой скрывался скелет, обтянутый кожей. Призрак красивой женщины. Её и так острые ключицы, теперь казалось хотят пробиться наружу, а запястья стали изящнее, чем у любой танцовщицы. Некогда золотистая кожа, поцелованная солнцем, из-за частой работы в саду над её любимыми цветами, стала бледной. Мимические морщинки выделялись на лице ещё больше. Глаза впали и под ними виднелись синяки, так как в последнее время анестетики не могли полностью унять боль, из-за чего она очень плохо спала.

You're only happy when your sorry head is filled with dope I hope you make it to the day you're 28 years old

Он оставался как можно больше просто, чтобы потом не было слишком поздно. Уже было поздно, на самом деле, но он заглушал этот мерзкий голосок в выпивке и случайном сексе, когда его сменяли сестры или отчим, чтобы дать отдохнуть. А потом появилась проблема с деньгами. Лекарства, чтобы вылечить грёбаный рак — не существует. Но существуют обезболивающие, которые позволяют умереть не в адских муках, и которые стоят больше чем их страховка могла покрыть. Так что Луи начал искать работу. Очевидно, что в Донкастере не найти работу, что была бы как-то связана с его образованием, поэтому он брал машину Зейна, которую парню подарили на двадцатилетие родители, и уезжал в Лондон до рассвета, чтобы успеть вечером увидеться с Джей. Луи проходил каждый кастинг, который видел в объявлениях. Мюзикл — да, постановка любительского театра, где платят пять процентов от стоимости проданных билетов — да, реклама средства от простатита — да. Томлинсон заезжал в каждое, даже самое небольшое издательство, пробивался сквозь охрану в журналы и газеты, надеясь, что они напечатают его рассказы или рассмотрят черновики сценариев и пьес. Его ответ всегда был «да» на все, но в ответ каждый раз слышалось «нет». Каждое ёбаное прослушивание и собеседование заканчивалось одинаково. Как и каждый его день. Луи приезжал в больницу к маме, плакал, укладываясь у неё под боком, даже если она его не узнавала или спала, и шептал: «я так устал, мамочка. я стараюсь, правда, изо всех сил, но ничего блять не получается. я такой ёбаный неудачник». Иногда, когда она была с ним не только физически, Джоанна отчитывала его за маты и говорила не сдаваться, целуя в лоб и беря обещание, что он не перестанет пытаться и станет именно тем, кем хотел. А потом её не стало. Луи не рыдал и не устраивал истерики, наблюдая, как стабильно раздражающий писк превратился в монотонный звук. Ему не кололи успокоительное и врачи не просили, чтобы родственники вывели его из палаты. Было онемение. Томлинсон вышел из больницы и зашёл за угол, в зону для курильщиков. На площадке было пусто, как и теперь в палате, что принадлежала его матери. Луи закурил и сделал затяжку, просто держа сигарету в руке. Шатен вытащил телефон и набрал сообщение Зейну, в котором было лишь время. Время, когда последняя частичка, что не давала свихнуться, хотя, что вероятнее, не спится или стать наркоманом, умерла. Луи поборол порывы к саморазрушению другим способом. Как окажется позже, не у всех Томлинсонов такая же выдержка. В ответ, Малик приехал за Луи через 7 минут, найдя его в том же месте — уже с окурком в руке, опущенной головой и идеально круглым, красным ожогом от сигареты чуть ниже основания большого пальца левой руки. На следующий день они улетели (сбежали) в Штаты. Однажды, придя в их общую квартиру с работы редактора местной газеты (денег едва хватало, но не то чтобы Томлинсона сейчас волновало хоть что-то), Луи встретил встревоженный Зейн. — Привет. — У меня есть предложение. — Я думал ты никогда не созреешь, я согласен, — шатен выставляет левую руку вперёд, оттопыривая пальцы. — Давай кольцо, только не обижайся, если я его продам. Ты ведь не купил мне бижутерию? — Придурок, но я рад, что твое чувство юмора живо, значит не все потеряно. — Я потерян с тринадцати лет, Зейни, — Луи бормочет, хватая коробочку с китайской лапшой. — Не зря ты выбрал драму. Луи хмыкает. — Так, какое предложение? — Томлинсон напоминает, кладя первую вилку в рот. — Ах да, у моего кузена, Дэниэла, помнишь его? Так вот, у него были подпольные бои без правил и недавно его застрелили из-за каких-то долгов, а по нашему уговору этот бизнес переходит ко мне после его смерти, и я хочу взять тебя в долю. Луи давится лапшой и начинает кашлять, задыхаясь. Голубоглазый разворачивается к раковине и откашливает еду в неё. Зейн морщится и подходит к Томлинсону, поглаживая его по спине. — Ты в порядке? Луи смотрит на него с огнём в глазах. Его первые эмоции за последние месяца или сколько там прошло с того «инцидента» на парковке? — Сейчас ещё на одного Малика станет меньше. Что за хуйня, Зейн? Ты совсем ёбнулся или надышался краски опять? — Лу, послушай, ты хочешь всю жизнь гнить здесь? Жить от зарплаты до зарплаты? — Нет, но я, блять, хочу жить, Малик! Это вообще законно? — Конечно, именно поэтому они называются подпольные, — Зейн ставит кавычки пальцами и закатывает глаза, что определенно привычка Луи, — но не переживай об этом, Лиам нас прикроет. — Кто такой, блять, Лиам? Зейн неожиданно краснеет и улыбается, будто думает о самых милых котятах, опуская взгляд в пол. — О боже, только не говори что это- — Это мой парень, Лу. Он полицейский и сейчас будет сдавать экзамен, чтобы стать шерифом округа. Так что он обеспечит нашу безопасность. — А безопасность Дэниэла тоже полицейские гарантировали? — Томлинсон скептически выгибает бровь и складывает руки на груди. — Да, но он ни с кем из них не трахался, к тому же его убили из-за его пристрастия к казино. — Я ни за что в это не ввяжусь. Что ж, очевидно у Зейна (и его парня Лиама) охуенно хорошо развит дар убеждения. После выяснения всех необходимых деталей, оказалось, что после смерти владельца, или кем бы покойный Дэниэл не был, желающих посетить колизей Лос-Анджелеса XIX века и поставить ставки не убавилось, так что уже после первых трёх боёв банковский счёт Луи стал куда больше, что было очень к стати, ведь его сёстры и брат стали расти, как и их потребности, что не могли покрыть месячные оклад Дэна и алименты Марка, а он приветствовал богатых людей и их телохранителей, представляясь как Томмо, чтобы иметь хотя бы иллюзию безопасности. Так что теперь Луи, нако-блять-нец-то думает он про себя, может помочь своей семье. Единственной проблемой, конечно если не считать незаконную деятельность, с возможными смертельными исходами, стал вопрос Лотти, когда они разговаривали по Skype о работе, что может оплатить все их необходимости и прихоти. Томлинсон тогда завис на несколько мгновений, а после его внимание привлекла необоснованно дорогая (по скромному мнению Луи) и огромная книга по искусству, что Лиам подарил Зейну на их годовщину первого взгляда под фонарем или подобной хуйни. Тогда и родился писатель Луи Томлинсон «что пишет под псевдонимом, так что даже не пытайся меня найти и, к тому же, в книгах сексуальный контент, который тебе ещё рано читать, юная леди». Когда Лотти сказала, что уже не ребенок, Луи уточнил, что описывает секс геев, на что она скривилась и сказала, что такое читать точно не будет. Но очевидно это не значит, что его семейство не пытается выпытать его об очередной книге хотя бы раз в месяц. Конечно, ему стыдно каждый раз на ходу придумывать очередной сюжет, к тому же когда напротив сидят Зейн и Лиам, что умирают со смеху, даже если история Томлинсона грустная, но они просто сами по себе мудаки, так что все в порядке. Луи каждый раз успокаивает себя, что чем меньше правды знает его семья, тем лучше и безопасней для них самих. — Эй, Лу? Ты здесь. Голос Лотти вырывает его из мыслей о том, как он докатился до такой жизни. — Да, прости, Лотс. Что ты говорила? — Через две недели университет начинается, и они уже открыли реквизиты для оплаты. Шарлотта учится на третьем курсе на дизайнера в Лондоне и Луи, как хороший старший брат, которым он старается быть, оплачивает её обучение, чтобы хоть для кого-то из их семьи этот город больше не был пропитан разочарованием. — Да, я помню, сегодня перечислю. — Спасибо, Бу. И ещё, — её голос становится напряжённым и это причиняет боль на физическом уровне, слышать, как его сестрёнка старается справиться с этим. Лотти делает вдох, и бормочет уже не так радостно и взволнованно как до этого, — я уже распечатала наши билеты в Нью-Йорк, ты не забыл? Встретишь нас? Он бы хотел забыть, честно. Но это как шрам — хоть, сколько времени не пройдёт, он все равно останется, станет бледным, но кожа никогда не станет безупречно гладкой и чистой. Томлинсон знает об этом, как никто другой. Он живёт с этим. Луи медленно сползает по стене спиной, садясь на грязный холодный бетонный пол. Пальцами Томлинсон сжимает переносицу, чтобы оставаться в сознании, и концентрируется на дыхании. Последний раз он чувствовал себя так беспомощно одиннадцатого числа (неделю назад, печально усмехаясь, думает Томлинсон). Каждый одиннадцатый день каждого месяца теперь сопровождается болью, вот уже на протяжении года. Потому что Луи не может не считать. Целый ёбаный год.

You're ripped at every edge But you're a masterpiece… Everything is blue

— Да, Лотти, конечно помню. Билет на моей почте, я буду в аэропорту, когда вы приземлитесь, хорошо? — Хорошо, тогда скоро увидимся? — Она пытается придать голосу радость от скорой встречи с братом, но получается слишком натянуто. — Люблю тебя, Лу. — И я тебя, малышка. Увидимся.

I know you wanna go to heaven, But you're human tonight

Луи позволяет двум холодным слезинкам оставить симметричные дорожки на своих щеках, всё ещё сидя на бетонном полу, опираясь на чёрную стену с облупленной краской. Именно в этот момент он осознаёт насколько всё плохо — когда горячие слёзы становятся холодными. Шатен позволяет себе ещё несколько мгновений самоуничтожения и жалости к своему существованию, после вытирая лицо и вставая. Он всё-таки ёбаный Томмо. У него нет права на слабость.