Каинова печать

Вечерело. Солнце уже давно закатилось за горизонт, даже его алые лучи перестали отбрасывать на небо последние свои предсмертные всплески. Ходили слухи, что именно в такое время в люди выбирается нечисть, но это всего лишь бредни двинутых на голову конспирологов, верно? Ночь опустилась на оба берега Нила бархатной, цвета индиго прохладой. Только и слышно было, как стрекотали цикады и проезжали машины где-то вдали. Пальмы же стояли в абсолютной неподвижности, будто радуясь наконец случившемуся штилю. Звёзды горели непростительно ярко, посылая свои лучи куда-то в глубину бескрайней Вселенной, на миллиарды и миллиарды световых лет. Было в этом что-то поэтичное, ведь большинство звёзд, которые мы видим на вечернем небосклоне, уже давно мертвы, но находились так далеко от Земли, что их блистательное свечение только-только успело достигнуть нашей бренной планеты. Энрико снова не спалось. Часами он мог ворочаться в неуютной и кишевшей клопами постели в тщетных попытках провалиться в сон. Можно было, конечно, зажечь скудно светящую настольную лампу и попытаться на голову, будто спутанную, как ком шерстяных ниток, проштудировать учебную литературу. Именно в такие моменты вселенской скуки ставишь под сомнение все свои имеющиеся убеждения и взгляды. Все назревшие вопросы хотелось задать кому-то понимающему, но не в надежде на утешение, последнее же нужно только жалким и бесхребетным существам, которых язык не поворачивается назвать людьми, а в надежде быть услышанным, осознанным. Юношей двигало лишь желание получить истину в последней инстанции, без всяких прикрас, даже если от горечи плода правды всё его тело парализует осознанием безысходного неминуемого и тёмного конца. — Да пропади оно всё, — прошипел сквозь зубы Пуччи, поднимаясь с кровати и быстро одеваясь в своё привычное убранство, накидывая сверху помимо всего похожий на кочевний плащ: ночью в пустыне, близ которой расположилась столица Египта, по обыкновению было довольно холодно, равно как и на пустых улицах с померкшими фонарями. Район, где располагался дешёвый отель, где и остановилась вся христианская миссия, был довольно далеко, но, благо, не на другом берегу Нила от точки назначения темнокожего юноши, так что путь ему предстоял долгий, но ему было не привыкать. Стоило предварительно прогнать в голове все вопросы, которым предстояло быть озвученными, все аргументы, которые долетят до ушей его идеологического товарища, все сомнения, которые должны будут, просто обязаны, подвергнуться краху. — Петшоп, помнишь меня? — глупо было задавать такой идиотский вопрос настолько умной птице, дневному и нощному стражу всего периметра огромного замка, который Дио выбрал в качестве убежища. Его неподвижные льдинистые глаза промораживали до костей, но человеку, верящему в господство антропогенеза даже как-то неловко было страшиться какого-то сокола, по сути не представлявшего для него угрозы, верно? Так думал и сам парень, пока не увидел, на что этот «какой-то сокол» был способен. В отличие даже от самого заядлого маньяка, у которого могли где-то в глубине души запрятаться остатки совести, птица в силу своей психики была этой слабости лишена. С какой педантичностью пограничника Петшоп уничтожал всех нарушителей, юноше удалось узреть лишь раз, но уже тогда он убедился в силе того. Но за оппонента сокол сочтён не был, вряд ли Пуччи придётся столкнуться с ним в поединке. — Доброй ночи, Теренс, предупредите Дио о моём визите, — будто не видя второго охранника поместья, Энрико прошёл мимо, дальше по длинному и широкому коридору со многими арочными проходами в глубину лабиринта, созданного стандом одной из пешек бледноликого. Д’Арби лишь учтиво кивнул, пропуская не очень, казалось бы, пунктуального посетителя. Он был парню по душе: не задавал лишних вопросов, не препятствовал, словом, прекрасно выполнял свою роль дворецкого, отведённого его, эм… Работодателем? Повелителем? Пуччи не знал, в каких отношениях состояли Дио и он, но в поведении последнего явно читалась учтивость и смирение. Все остальные приспешники личности, которую он за гордость считал называть своим другом, были довольно жалкого характера. Они пресмыкались, подобно земляным червям, тщетно пытающимся вымолить свою бесславную жизнь у гордого орла, но был и тот, что даже в силу своей духовности заранее признавал собственное поражение перед Дио. — Ванилла Айс, — юноша коротко кивнул ему головой в знак учтивости, на который тот в жизни не ответит. Этот тип его одновременно пугал, завораживал и раздражал. Пугал своей тёмной энергией, которая исходила от каждого его движения, каждого жеста, каждого взгляда. У них с Дио было что-то общее, только в последнем читалось спокойствие, а не неприкрытая агрессия угрюмого и непреклонного сторожевого пса. Завораживал неумолимой силой духа, что выражалась в ломающем всякие представления о пространстве станде, [Cream]. Руки Энрико буквально чесались от одной только мизерной возможности украсть своим [Whitesnake] такую способность, что вытекало из последнего аспекта, раздражения. А раздражал Ванилла его по очень многим причинам. Из банальнейшего, тот являлся правой рукой Дио и последним порогом перед его покоями. Но прельщала юношу не власть и сила, которую давал этот негласный чин, а что-то совсем иного рода. Возможность находиться в непосредственной близости к Дио, возможность внимать его речам когда только тот пожелает, возможность быть ведомым к чему-то большему, чем то, что обещала простая вера. Энрико высокомерен, невозмутим и холоден даже с самым близким другом, но последний с лихвой проходил через завышенную планку ожиданий юноши, что было весьма странно и непривычно ощущать. — Кажется, я перенимаю твой распорядок дня, Дио, — тихие и, казалось бы, безжизненные покои встретили его мрачной, как в фильмах ужасов, тьмой, окутывающей любую фигуру подобно густому синему дыму. Но юноша был привычен к этому, как и к тому, что голос его эхом отдавался в огромной зале, где его друг предпочитал проводить светлое время суток. Дио восседал в кресле, подперев несомкнутым из-за пугающе длинных заострённых ногтей кулаком лицо, по обыкновению повёрнутый к ночному визитёру спиной. — Не спится? — с какой-то едва уловимой издёвкой спросил он. — Очевидно, — кратко выдохнул Пуччи, размеренным шагом подходя к товарищу. — И ты пришёл ко мне, чтобы побыстрее скоротать отведённое на сон время? — словно заканчивая свою мысль респондировал тот. — Смотря как выразиться. С последней нашей встречи у меня появилась новая пища для размышлений, которую разделить я могу только с тобой. Дио не ответил, привыкшие к темноте глаза Энрико смогли уловить лишь малейшее изменение наклона его головы. На языке жестов, известном только им двоим, это значило не совсем «говори». Скорее, «я внимаю», что на практике значило намного больше, чем первое возможное толкование. — Как думаешь, для чего люди придумали религию? Как тебе известно, я не слепой и фанатичный последователь христианской веры, я подвергаю сомнению каждую фразу, будь она сказана преподавателем или же написана в книге. Большой любви за это я не сыскал, но благодаря моей любви к полемике я и оказался здесь, среди миссионеров. Тот, кто хорошо спорит так же равно хорошо умеет убеждать. Но что-то у меня не сходится в голове: какой смысл во всём этом? Много ли обещаний о Рае или запугиваний Адом нужно распылить, чтобы обратить в католическое христианство как можно больше последователей? — Вот уж не думал, что ученик семинарии и будущий служитель церкви задастся таким вопросом. Это… Забавляет меня, и это ещё одна причина, по которой ты мне импонируешь, Энрико, — в холодном тоне Дио то и дело проскакивали насмешливые нотки, — Впрочем, вопрос довольно закономерен для того, кто углубляется в теологию. — Каждому нужно во что-то верить. В Бога ли, в Дьявола ли, в кого и во что угодно, главное, чтобы у каждого аспекта этой веры были последователи. У каждой сильной и массовой идеи есть свои нюансы и ритуалы. Любое священное писание, дошедшее до наших дней, имеет много неточностей и сюжетных дыр, но многие предпочитают списать это на волю божью и неисповедимые пути господни. «Зачем тогда их исповедуют?» — спросишь ты. Всё просто: каждый достраивает историю сам, как ему нравится. Можно сказать, что даже человек, считающий себя агностиком или атеистом, сам создаёт свою духовность из элементов разных культур, которые его прельщают. Мужчина встаёт, и так же размеренно начинает приближаться к своему младшему товарищу, будто бы нарочно идя по тонкой линии света, отбрасываемого луной, что своими тонкими лучами умудряется пробиться сквозь плотную занавесь сейчас будто бы нарочно чуть распахнутую. В приближении того юноша начинает замечать, что в фигуре Дио что-то нарушено. — Даже мне, Дио, казалось бы, не имеющему слабостей, нужно верить. И я верю, что своими деяниями я смогу приблизить Рай на Земле. Но… Целостность. Прищурившись, он осознаёт, что может видеть противоположную стену через сквозную кровоточащую дыру в его ладони. Прежде чем Пуччи успевает издать хоть звук, рана начинает почти беззвучно затягиваться. Если чутко прислушаться, слышен хруст восстанавливаемых костей, хлюпанье плоти и крови. Стигмата? Но как? Если так, то почему та начала так быстро зарастать? Грим? Действие чьего-то чужого станда? И… Неужели юнца из семинарии настолько легко впечатлить? — Даже Боги имеют слабости, Энрико, запомни, — твёрдо чеканя каждое слово, Дио подошёл к нему вплотную, как бы невзначай показывая, что на другой ладони так же была стигмата и одновременно знаменуя окончание своего монолога. Разница в их росте была слишком велика, так что взгляд Пуччи упирался аккурат в нижнюю границу ключиц мужчины. Первый старался удержать непринуждённый взгляд на бесстрастном лице Дио, но столь изредка любопытно спускался по линии челюсти, по передней границе лестничной мышцы, к груди. Рельефы шикарного тела под тонкой деликатной тканью… Горячечно юноша подумал, что ещё никогда не желал коснуться кого-либо так, как желал сделать это сейчас, именно в этот момент и плевать, как это могло выглядеть со стороны. — Хватит раздевать меня взглядом, или… Мне стоит сделать это самому? — насмешка его всё так же звенела холодом, но взгляд неестественно янтарных глаз смягчился. — Да, пожалуй, — тот, к кому обращались с вопросами столь непристойными, лишь сглотнул, а взгляд его, как он подозревал, остался таким же изучающе-бесстрастным, а глас — невозмутимым. — Хм. Я ожидал иного ответа, ты приятно меня удивляешь, Энрико. Складка ткани за складкой, ниспадающая с бледных, но мощных плеч, и он увидел тело истинного Аполлона, но… Быть не может. Вся его кожа была покрыта кровоточащими язывами, которые заживали буквально на глазах, по мере того, как лунный свет подчёркивал фигуру Дио. Тёмная ладонь коснулась рельефного пресса, отчего хозяин тела опустил глаза цвета чистого янтаря на парня. Блондин был холоден, как мертвец, Энрико не чувствовал биения сердца в его груди. Неужели он и вправду не совсем человек? —…Как? — только и срывается с едва заметно подрагивающих пухлых губ. Под его ладонью как раз исчезает последняя язва. — Я ранил себя только чтобы показать тебе, что телесно я неуязвим. Практически. Лишь прямой солнечный свет представляет для меня угрозу. Если хочешь, я могу выпустить на свет одну из обращённых моим подчинённым марионеток, чтобы ты посмотрел, насколько он для меня губителен, — Дио отстраняется, но одеваться почему-то не спешит. — В этом нет необходимости. Но… Неужели всемирно известные организации так и не узнали о существовании вампиров? — Одна знает, прекрасно тебе знакомая, к слову. Подумай сам: обнародовать этот факт — значит подвергнуть массы панике. Но я не понимаю, что тебя смущает. Всего две недели назад ты не подозревал о существовании стандов, о коих не упомянуто ни в одной широко известной культуре. Так что с вампирами, упоминаниями которых пестрит каждая дрянная фентезийная книжонка, ты смиришься, — последнее предложение не случайно было построено как утверждение, но юноша из семинарии не чувствует дискомфорта при подобном обращении. — На практике доказано, что как ты скажешь — так оно и будет, — Пуччи не выдерживает и отводит взгляд прочь от чужого тела, замечая, что пока они слушали монологи друг друга, небо на востоке начало окрашиваться в малиновые тона. — К слову, не провоцируй Ваниллу Айса, в плане выносливости он может дать тебе фору, он из второго поколения вампиров, я лично обратил его. — Хорошо. — Ревность — это большой грех, Энрико, — лишь одним уголком рта ухмыляясь ответил Дио, возвращаясь в кресло.