Дело о душегубе

Никогда ещё на базе не было так людно. Обычно в коридоре могут столкнуться человека два, один сдаёт пост и идёт спать, другой — принимает; ни о каких зверюгах, не считая скудной местной фауны, речи и быть не могло. Предоставив высокопоставленных коллег друг другу, Жермон предпочёл наблюдать за псом: хвостатая радость озиралась по сторонам и шумно сопела, знакомясь с новым местом, но от хозяина не отходила ни на дюйм, как на невидимом поводке. Жалко животинку! Ему бы сейчас носиться по двору и гонять полярных куропаток, а не Алву сопровождать… Зачем он взял собаку? Оставить, что ли, не с кем? Одна идея бредовее другой. Сочувствие к оказавшемуся в неволе псу сменилось недоумением. Добравшись со всеми до приукрашенной гостиной, ретривер покинул хозяина, проигнорировал новые необнюханные углы, протопал к печке (когда Ойген успел?) и растянулся там со страшно усталым видом.  — Первое впечатление обманчиво, — Райнштайнер тоже переключил своё внимание на пса. — При всём уважении, я не исключал, что он устроит небольшой погром.  — Можешь исключить, — Рокэ окинул взглядом ветхие полки и голые стены, стало ясно, зачем Ойгену приспичило наводить порядок. Впрочем, база Хорнсунн не удостоилась упрёка. — Это, гм, животное весьма лениво, нам придётся потрудиться, чтобы заставить его встать. Насчёт остального не беспокойтесь, собака воспитанная, породистая. Я бы даже сказал, благородных кровей. Пёс поднял голову и громко гавкнул. Что бы он ни имел в виду, на этом участие в беседе завершилось.  — Когда мы отправимся на Медвежий? — Ариго мог поклясться, что Ойгену тоже интересно, какого лешего здесь делает собака, но дело было важнее.  — Как только ты принесёшь обещанное оборудование. — О чём-то они там в письме надоговаривались, Райнштайнер немедля ушёл, напоследок бросив строгий взгляд на дремлющего пса. Рокэ пояснил, видимо, заметив неосведомлённость Жермона: — Приборы для измерения тёмной магии, в основном вредноскопы, парочка зеркал… Ничего особенного, но лучше пусть будут при нас. Для внушительности. Как вы здесь перемещаетесь между островами?  — На ближайшие можно трансгрессировать, на Медвежий получится попасть только через портал либо на магловском рыболовецком судне. При помощи магии они ходят быстрее.  — Хорошо, готовьте судно, — приказным тон не был, но Ариго поймал себя на том, что уже поднялся исполнять. — Не хотелось бы врываться сразу в эпицентр, если он там, конечно, поджидает. Что-то ещё, что мне следует знать?  — Вряд ли я вам пригожусь, — признался Жермон, не подумав, что уже пообещал Ойгену. Но тогда он не знал об Алве. Ну зачем лучшему волшебнику современности посредственный мракоборец, по факту отошедший от дел и на досуге подкармливающий подводную змею лишней рыбой? Рокэ посмотрел на него исподлобья, мыслей он, конечно, не читал, но ощущение похожее.  — Думаете, я не найду вам применение? — Тогда я в вашем распоряжении. — Ойген уверял, что слухи о дурном обращении с подчинёнными — просто слухи, и у Жермона не было оснований ему не верить, но пока он не привык. К счастью, природа избавила от излишней ранимости и пустых обид на своенравное начальство, а может, он всю свою обиду пустил на семью. — Долгие приготовления не нужны, мы здесь всегда готовы отчалить.  — Так-то лучше, — Алва прошёлся по комнате, не снимая плаща, и задержал взгляд на кособокой полке. Кто-то припёр с земли генеалогию чистокровных колдовских семей, и Жермон эту книгу ненавидел. — Вы себя недооцениваете. В глуши, пусть и живописной, запираются либо безнадёжные одиночки, либо трусы, а вы ни то, ни другое. Не жаль растрачивать жизнь и силы на старую ненависть?  — Вы же сами сказали, что я себя недооцениваю… Оттого и не жаль, — Жермон понимал, что попался в какую-то ловушку, и ему было интересно дослушать до конца. Глупых вопросов в духе «откуда вы про меня знаете» он не задавал.  — Более того, вы не задаёте дурацких вопросов, это похвально, — отметил Алва и пролистал генеалогию наугад. — Жермон, ваши родители давно мертвы, а братья сидят за решёткой за свои грехи. Их злобный призрак не бродит по Европе, уверяю вас, и вряд ли кто-то осмелится ассоциировать вас с ними — если, конечно, узнает поближе… Вот сбежавший затворник — это вызывает больше пересудов.  — Мне не так давно сообщили об этом, — интересно, сколько он знает о прегрешениях Ги и Иорама.  — Вы рады?  — Я доволен… это меньшее. Но я бы с радостью пожал руку человеку, который швырнул их за решётку. Рокэ молча развернулся и с загадочным смешком протянул руку. Перчаток он не снял, что немного покоробило, но не избавило от растущего чувства благодарности.  — Спасибо… Значит, вы всё знаете.  — Не всё. Я без понятия, за что вы невзлюбили их в юности; нам они попались в списке спонсоров Анэсти Ракана — проще говоря, бывший соратник сдал.  — Трусы, оба! Они ничего толком не знали и не понимали, даже не присоединились к тому… клубу, но давали деньги, много денег… — Жермон уже тогда отдалился от семьи, как мог, и последней каплей стало то, что родные братцы снабжали деньгами Потомков Зверя. Чистота крови превыше всего, но сами мы марать руки не полезем. Ни за что! Будем подставлять других… — Я не разделял их рвения, хотя и не чувствовал себя паршивой овцой… Это вышло само собой. Само собой. На последнем году Шармбатона он догадался, что не оправдывает учительских ожиданий, так как не подаёт вовремя перо, не подлизывается и не «стучит», после выпуска сообразил, что братьев ждут пригретые места на высоких должностях — вот так вот, сразу, без карьерной лестницы — на последнюю ступеньку. Ему не хотелось того же, и это обстоятельство сыграло свою роль в семейных ссорах: явно старались задеть или перекроить, а он не воспринимал и это… Надо же быть таким толстокожим в юности, чтобы потом сорваться из-за одного неотвеченного письма. Другого, третьего… И красноречиво закрытой двери, хотя ключей у сына никто не отбирал. Просто Жермону дали понять, что в этом доме не хотят видеть мракоборца, только и всего — каждый сделал свой выбор, ничего личного, ты ведь понимаешь… У потомственных чистокровок, поддерживающих Раканов, мракоборцы были не в почёте. Только вот сталкивание с лестницы началось гораздо раньше — когда он подсознательно заупрямился и не захотел выпячивать то, что родичи полагали важнейшим качеством уважающего себя мага. Разве чистая кровь — это качество? Что же это, черта характера, которой стоит восхищаться, заслуга какая? Было да прошло…  — Если бы у меня была всего одна причина их не любить, я бы не… — Жермон отмахнулся и заставил себя вернуться в настоящее. — Не обращайте внимания. Причины были, но я знаю основную из них, и она меня не украшает.  — И какая же?  — Выгнали, — коротко сказал он. — Из отчего дома. Я не очень им дорожил, поэтому обижаться глупо вдвойне…  — Когда откуда-то выгоняют, это в любом случае неприятно, нравилось вам там обитать или нет, — Алва пожал плечами и вернул книгу на место. Зачем ему понадобился поток сознания северного коллеги, Жермон решил не уточнять. — Короче, братьям вашим воздалось. За что-нибудь, по выбору. С остальным разбирайтесь сами, я не буду развивать душеспасительный разговор, разве что…  — Да, сэр?  — Если вернётесь на континент, навестите как-нибудь бедных преступников, — посоветовал Рокэ. — Не самые милые люди, не спорю, но последние родственники имеют обыкновение внезапно умирать.  — Все готовы? — в проходе возник Райнштайнер, за спиной которого маячила левитирующая сумка с приборами. Если он всё это время ждал за дверью… — Тогда предлагаю спуститься к воде.  — К воде, всего-то? Меня уверяли, что здесь летают на норвежских горбатых.  — У нас есть хотя бы одна весомая причина потревожить дракона? — уточнил Ойген. Ему бы ничто не помешало задавать такие вопросы и Мерлину, будь тот жив.  — Есть, — не менее серьёзно ответил Рокэ. — Мой пёс, который вот-вот проснётся и увяжется с нами, терпеть не может плавать, и поверь мне, Ойген — через полчаса мы все взвоем вместе с ним и запросимся на дракона. На любого. Стоило сказать, что с Райнштайнером шутки плохи в том смысле, что он их не понимает, и лучше им оставить собаку и плыть втроём, но Жермон не выдержал и рассмеялся. Лицо друга ничего не выражало, затем он спокойно выдал:  — В этом есть смысл, особенно если речь идёт о сохранности душевного здоровья экипажа, и в теории я мог бы обратиться к знакомому драконологу за профессиональной помощью — разумеется, при наличии официального приказа со стороны представляемой тобой конфедерации или любой другой вышестоящей структуры. Однако я принимаю во внимание тот факт, что ты, вероятнее всего, пошутил…  — Делаешь успехи, — отметил Рокэ и толкнул дверь. В ту же минуту сзади донеслось шуршание, сопение и собачье ворчание, и к делегации присоединился последний, хвостатый участник. — Тренировки, медитация?  — Герман засмеялся, — объяснил Райнштайнер, первым выходя на снег. — Спасибо, Герман. А ты говорил, что будешь бесполезен…  — Постой, ты сейчас… иронизируешь?! — Жермон не поверил своим ушам. Ему никто не ответил, и это осталось тайной.

***

Палубу продувало так, словно ветру приспичило перевернуть несчастное судёнышко, но у него б ничего не вышло: вода сегодня слишком тихая, да и заговорённые корабли дольше противостоят непогоде. В каюту никто не пошёл, и Жермон не стал отсиживаться там, хотя, признаться, на Шпицбергене так дуло нечасто. Пришлось ограничиться капюшоном плаща; под ним отмороженные уши будто загорелись ещё ощутимее, не веря в своё счастье. Пёс вёл себя прилично — пару раз испуганно тявкнул после отплытия, получил выговор от хозяина и умолк. Теперь он спокойно лежал под скамьёй, прижавшись к ногам Рокэ и изредка высовывая нос наружу, чтобы поморщиться и залезть обратно. Жермон поймал себя на том, что быстро привык к зверю и воспринимает его как полноправного члена экспедиции, а расспрашивать Алву, за какими троллями ему приспичило тащить с собой питомца, стало как-то неловко. В конце концов, сам он в чужие души сверх необходимого не лез, да и кому мешает собака? Ойген, тот иногда пристально вглядывался в пса, видимо, пытаясь определить его практическую ценность. Ну а владелец вообще не обращал внимания, хотя изредка проверял, на месте ли пёсьи уши. Уши были там, где надо. Причалить собирались к северному берегу — сплошь равнины и озёра, пара рыбацких поселений. Беглецы в прошлом селились южнее, где был хоть какой-то шанс укрыться как от лютых ветров, так и от любопытных глаз. Жермон хотел спросить, как они поступят с магловским населением, но все молчали — чтобы расслышать хоть что-то, пришлось бы орать, что, видимо, никому из присутствующих не казалось приятной перспективой. Ойген и Рокэ изображали статуи, бесстрастно глядя в океан, и Ариго вскоре сдался — отправился разминать руки-ноги, пусть это несолидно, зато он не окоченеет. Любопытно, что на уме у этих двоих… Как ни крути, среди мракоборцев тоже выстраивается своя иерархия, и дело не в системе, не в чинах, а в реальных заслугах и обширной практике. Есть же в Лондоне легилимент, которого срывают на допросы особенно упрямых из любой точки Европы. Ойген специализировался на проклятиях и порчах, и чем запутаннее история и прозрачнее следы, тем тщательнее он разматывал клубок. Зато его никогда не пошлют ловить браконьеров, это уже ближе Жермону и, кстати говоря, Людвигу, с которым они спелись после одного такого дельца… К Алве, до того как он стал главой управления, обращались тогда, когда никто уже ничего не мог. Или не пытался. В общем, в случаях, граничащих с безнадёжными. Что было после, Жермон знал только понаслышке: он как раз уехал с континента вскоре после падения Раканов. Пожалуй, если б не рассказы Ойгена, он бы придерживался тех же предубеждений, что газеты и сплетники. В Англии ещё ничего не утряслось, а магический мир уже разорвался, как грязевая бомба, распылив повсюду сотни и тысячи версий происходящего. Канву событий Жермон примерно представлял благодаря своему другу-очевидцу, который лично помогал защищать Лондон, так что он не особенно-то вёлся на теории заговора против чистокровок, многотомные стенания колдовских писак о том, что Зверь — это иллюзия и порча, никакого пророчества не было, Алву судили справедливо, а вытащили обратно, потому что прочили в министры. Единственная байка, выглядевшая убедительно — о том, что Рокэ удалось сбежать из Азкабана, превратившись в ворона. Наверное, сочинивший её журналист действительно хорош в своём деле. Показался Медвежий. В тот же миг, когда Жермон разглядел в солёной дымке знакомые очертания, пёс тихонечко завыл, Рокэ пошевелился и выглянул за борт, а в сумке у Ойгена что-то запищало.  — С такого расстояния? — хмурый Райнштайнер — это не к добру. Немного взволновавшись, Ариго отобрал вредноскоп. Хорошо, что стали делать по новому образцу — юла совершенно неудобна, только вот часы без стрелок тоже не помогали разобраться. Издавали то писк, то треск, поди разбери, чего бояться!  — Да, им должно быть худо, — Алва смотрел куда-то, где Жермон пока не видел ничего. Ветер стих неестественно быстро, словно его что-то задерживало. — И довольно давно… Эта ваша чёрная дыра далеко от берега?  — Как я понял, она перемещается. Мы заметим. Первое, что они заметили на берегу — жмущиеся друг к другу люди. Ни судна поблизости, ни какой-никакой лачуги — ничего, словно они бросили всё и убежали к воде, а дальше не вышло. Некоторые из них оказались знакомыми. Четверо, нет, пятеро мужчин… Повезло, что они держатся вместе. Не повезло, что они явно не в себе. При виде прибывших двоих затрясло, как в припадке, один попятился, споткнулся и зарыдал, а оставшаяся пара наиболее крепких рыбаков сурово двинулась вперёд. Что у них в головах — непонятно, но поднимать палочку на магла нельзя.  — Они такие же, такие же! — неожиданно писклявым голосом заверещал плакса. Он бы выглядел жалко, не кажись таким безумным и оттого опасным. — Не-не подходите ко мне!  — Добрый день, господа, — Ойген пока не считал, что ситуация вышла из-под контроля настолько, чтобы не здороваться. — Вы нас с кем-то путаете. Господа не ответили. Двое решительных явно собирались пустить в ход кулаки и прогнать чужаков, но им наперерез выскочил пёс, предупредительно зарычав. Что-то было… что-то и впрямь висело в воздухе, и он понял это только сейчас. Жермон ничего не мог с собой поделать — его тянуло в сердце острова и одновременно отталкивало оттуда. Какая-то сладкая боль, граничащая с манящим ужасом, не объяснимое разумом желание окунуться с головой в омут… чего? Своих страхов и кошмаров, отчаяния и… Нужно спешить, почему же они стоят?  — Герман! Он очнулся слишком резко и пошатнулся, но смог устоять. С изумлением и некоторой неловкостью человека, который всё пропустил, Ариго уставился на берег, где только что назревала стычка. Пятеро рыбаков были уложены штабелями, причём у двоих явно искусаны брюки.  — Вы…  — Они повели себя невежливо, — заметил Ойген, будто отчитывая бессознательных маглов. — И отказывались идти в безопасное место. Будь добр, помоги мне переправить их на наше судно.  — Почему они не пошли сами? — пробормотал Жермон, поднимая в воздух первого попавшегося. — Я бы на их месте спешил удрать…  — Мы напомнили им о чём-то нехорошем. Хотел бы я знать, почему.  — Эта часть загадки была бы проще, попадись она нам несколько лет назад, — Алва улыбался, но то ли обстановка нагнетала, то ли Жермон просто ему не поверил. — Взявшиеся из ниоткуда фигуры в чёрных мантиях, да ещё и в капюшонах…  — Дементоры. Я предполагал это, потому что в прошлый раз маглы едва ли могли описать увиденное, и этот их страх… — Ойген обернулся к нему, внешний вид со стороны и впрямь доверия не внушал. — Герман, ты что-то почувствовал?  — Да, но… Я знаю, что они внушают тоску и ужас, — не сознаваться же, что его потянуло в самое пекло; хотя почему нет? — Там, дальше, что-то ещё, и оно манит к себе. Весьма настойчиво.  — Твои это ощущения или общие, с ними стоит разобраться, — заметил Райнштайнер. Он никогда не отмахивался от чужих предчувствий, говоря, что в мире магии так поступит только дурак. Алва ничего не сказал, глядя в том же направлении, куда недавно уставился сам Жермон, не отдавая себе в том отчёта. — Этим людям нужна серьёзная терапия, они уже давно подвергаются воздействию чего бы то ни было. Переправим их в ближайшую больницу, после чего сотрём память.  — Нужно вытащить остальных!  — Остальных ещё надо найти, — Рокэ отточенным жестом оторвал от дела увлечённую собаку: она самозабвенно покусывала брюки последнего рыбака. — Разделимся на время. Жермон, возьмите нюхача и ищите маглов. Стучать по голове можно, ради их же блага… Мы попробуем определить, где логово.  — И заодно кому оно принадлежит, — поддержал Ойген и вытащил очередной прибор, посмотрел на Алву, без колебаний направившегося на восток, и с невозмутимым лицом прибор убрал. — Удачи, Герман. Оставленный без внимания пёс возмущённо рявкнул, но на сопровождающего обижаться не стал. Вообще он был куда более полезен, чем Ариго, всё ещё думающий о странном видении. Нет, не видении, он же ничего не видел — только чувствовал… Солнечный ретривер находил людей и с весёлым лаем указывал дорогу, Жермон послушно занимался ими с полным ощущением, что выполняет очередной приказ. (Подчиняться собаке? Глупо. Собаке Алвы? Никаких вопросов.) Ещё два рыбака — старых, неагрессивных, они еле передвигали ноги. На Жермона уставились с недоверием и страхом, вот милые животные доверие внушают… Он проводил их до корабля, но в сон погрузил всё равно: внешность обманчива, оставлять незнакомцев на судне — плохая затея, а уж как они среагировали бы на ликвидированных ранее братьев по несчастью — подумать страшно. Они искали людей, чтобы лишить сознания и сгрузить на борт. Звучит отвратительно, если вырвать из контекста, однако эта мера казалась единственно верной, когда он отвлекался от однообразной дороги и колющего ветра и закрывал глаза. Потому что этим людям так будет лучше. Потому что они нуждаются в помощи. Потому что они захотят вернуться к тому, что сожрёт их, или не смогут противиться зову — Жермон знал это, потому что ощутил то же самое… Первый порыв — спрятаться, укрыться, убежать; второй — подойти поближе к острию, несмотря на то, что истекаешь кровью… Что же это за чары? Проклятые артефакты действуют так, но выглядят иначе… О них не говорят, как о чудовищах. И уж точно никакой загадочной чёрной массы. Иллюзия, зачарованный обман? Увидеть можно что угодно: Людвигу померещилось такое, этим — Дьявол, тем — дементоры, последние встреченные маглы не вымолвили ни слова… Им плохо, это видно по глазам, они не могут противиться — это тоже видно, а куда ж тебя, дурака, несут собственные ноги?! Жермон очнулся и тут же крепко обругал себя. Он оказался вдали от края острова, на берегу какого-то озера, а озёр в этой стороне столько, что никто и не считал. Однообразные возвышения вдалеке, пятна воды, как маленькие моря, расстилаются перед глазами… Ровная неестественная тишина и возмущённый рык.  — Приятель… — Ариго нагнулся и попробовал скопировать жест Рокэ, чтобы отодвинуть зверя, но зверь не дал притронуться к загривку и крепче вгрызся в несчастную штанину. — Спасибо, я уже соображаю, можешь отпустить. Понял! Удивительно, как некоторые собаки улавливают человеческую речь.  — Надо вернуться, — вот так и заговоришь сам с собой, обращаясь то ли к нервирующему своей гладью озеру, то ли к чужому питомцу. Тот согласно гавкнул и привстал, готовясь показывать дорогу. — Сейчас… — Гладью, да? Неестественно ровная тишина? Они оказались в мыльном пузыре, соседние лужи рябят от ветра, а здесь — настоящее зеркало. Пёс глухо зарычал, ему что-то не нравилось. — Уже идём, — рассеянно отозвался Жермон и сделал шаг вперёд — к воде. Палочка была наготове, но это не помогло ему, когда под матовым стеклом показалось чьё-то лицо. Он знал, что вытянутая рожа в серых струпьях ничего хорошего не сулит, и сделал спасительный шаг назад. Не было никакой силы притяжения, не было сверхъестественного шёпота в голове, а вот скользкий бережок никто не отменял. Жермон потерял равновесие на две-три секунды, не дольше, но этого хватило, чтобы склониться к воде в поисках баланса; слишком длинная для человека рука высунулась наружу, схватила его за ворот и потянула к себе. Теперь начались и голоса, и бред; всё то, что он слышал раньше, всё… всё и ничего… Дурак! Дурак, потому что отталкивал их раньше, чем они тебя — ну чего тебе стоило подыграть и жить нормально, ни с кем не ссориться, всем угождать? Это ведь так просто — всего лишь перешагни через принципы… А если отказался, не ной и не жалей себя годы спустя, твои жалкие оправдания противно слушать… Твой возлюбленный остров — ерунда, ты для него — ничто и звать никак, заменить тебя сможет любой. В отличие от них… от тех, кто знает своё дело и своё призвание… Зачем зовут на континент? Уж лучше быть посредственностью здесь, в гармонии с собой, чем там, среди этих… этих… тех… «Вы себя переоцениваете. Либо безнадёжный одиночка, либо трус…» Гармония? Это — гармония?! Посмотри на себя! Горло сдавливает крепче, выталкивает наружу. В лихорадочно пляшущих кругах на воде теперь и твоё лицо. Посмотрел, молодец, давай обратно… нечего тебе… разреженным воздухом дышать… Безнадёжный лжец, вот ты кто! Последний самообманщик. И трус, он был неправ… ты — трус, сбежавший, как только получил от ворот поворот… Тебе хотелось этого, и в то же время ты недоволен, иначе бы не накручивал себя каждый проклятый день… Можно вернуться, уже можно. Но от себя не убежишь. Стало холодно, холодней, чем раньше. На миг безумие прекратилось, и Жермон отпрянул назад не хуже лошади, перекатился, сел; продышаться бы, но дышать некогда, пора бить! В дрожащих пальцах палочка слушается плохо, сил у него хватит, а вот духу… Где же вы, счастливые воспоминания? Могильная тварь уже восстаёт из озера, как на картинке, только азкабанских цепей на фоне не хватает. Это всё-таки они, но дело не только в этом… Счастье! Когда ты вообще был счастлив, Жермон Ариго?! Когда думал, что всех обманул, или когда осознал, что обманули тебя? Когда понял, что обманываешь себя сам? Ну, ладно, это же не твои мысли… Проекция зла, манипуляции из-под гнилого капюшона… Подумай о фьордах. Подумай о живой воде… Патронуса не вышло, и Жермон не удивился — только ненадолго прикрыл глаза. Совсем рядом — собачий лай, правильно, животным они ничего не сделают… Держись, приятель, скоро пойдём обратно. Никто здесь сдаваться не собирается. Обидно, конечно, что он больше ничем не пригодился… На алые искры Жермона хватило только благодаря многолетней выучке — иначе он не мог объяснить, откуда в небе над головой уверенно вспыхнули огоньки. Последним, что он увидел, стало омерзительное зрелище искусанных бесцветных губ под чёрным капюшоном. Всё погрузилось во тьму, и всё стало неважным, все никчёмные попытки оправдать себя и сбежать от правды, справиться с тем, что явно не по зубам… Мир исчезал по частям — виденье, слух, запах. Чьи-то сильные руки потащили его от воды, затем пропали и они.